Белград. Поздний вечер.
Посылку принёс курьер без формы и без лица: серое пальто, поднятый воротник, шапка, надвинутая до самых бровей. Он поставил свёрток на стойку и вышел раньше, чем Валар успела спросить, от кого заказ. К бечёвке был подвязан конверт. Внутри лежали три пачки купюр, втрое больше обычной платы, и записка, выведенная ровным, красивым почерком с наклоном влево:
«Книга требует бережности и срочной работы. Прошу приступить сегодня же, до рассвета пятницы. Расчёт получите полностью. И.»
Валар перечитала записку дважды и ощутила то лёгкое покалывание под лопатками, которое в её ремесле означало одно: от такого заказа надо отказываться. Потом она пересчитала деньги. Аренда за полгода вперёд. Записка отправилась в ящик стола.
Ночью, когда последний клиент давно ушёл, а на Дорчоле погасли окна, она развернула бумагу.
Фолиант пах гарью. Не просто пах, а дышал ею, словно его вынесли из пожара, откуда больше никто не вышел. Переплёт из чёрной кожи растрескался, как земля в засуху. Ни названия, ни герба, ни номера на корешке. Лишь вдавленный в обложку знак: спираль, свернувшаяся, точно зверь перед прыжком.
— Ну и характер, — сказала Валар книге. — Я таких любила только до тридцати.
Книга не ответила. Это было её единственным достоинством.
Мастерская занимала полуподвал старого дома, и по ночам здесь стояла такая тишина, что слышно было, как оседает пыль. Валар любила это время. Днём приходили клиенты и звонила память: четыре месяца назад ушёл Лука, её компаньон, потом жених, потом человек, продавший список её клиентов конкуренту. «Ничего личного», — объяснил он. Валар ответила, что личное он забыл у неё в ванной в виде зубной щётки, и ушла. С тех пор она никому не верила на слово. Это обошлось ей дорого: двумя годами жизни и половиной клиентов. Зато научило слушать то, что вещи говорят о себе сами.
Эта вещь говорила: «Не трогай».
Лука. Они познакомились на втором курсе, на факультете, где он учился на реставратора-ювелира и все девушки группы переписывали у него конспекты. Высокий, с ленивой улыбкой, с вечно растрёпанными светлыми кудрями и ямочками на небритых щеках, он умел говорить так, что хотелось верить каждому слову: о чём угодно, от Брейгеля до погоды. Пять лет они были неразлучны. Вместе открыли мастерскую, вместе спорили о клее и бумаге, вместе клеили на стену карту будущих выставок. Он сделал ей предложение на Калемегдане, с колечком в коробочке из-под кнопок, и она смеялась и плакала одновременно. А потом выяснилось, что список клиентов, который она собирала годами, он отнёс в конкурирующую мастерскую, потому что там платили больше. Ей понадобилось много месяцев, чтобы понять: «ничего личного» было самой правдивой фразой за все пять лет.
