Капля упала ему на запястье — туда, где заканчивался рукав плаща и начиналась голая, обветренная кожа. Он не успел стряхнуть. Тонкая прозрачная капля, почти незаметная на сером свете, вдруг вскипела, зашипела, и на том месте сразу вздулся маленький белый пузырёк, полный сукровицы.
Горбун выругался сквозь зубы. Не от боли — он давно уже почти не чувствовал таких мелких ожогов, — а от злости на себя. Нельзя было высовывать руки из-под плаща. Мать учила его ещё мальчишкой: «Не иди под дождь. Он съедает кожу за пять минут. Сначала краснеет, потом пузырится, потом мясо слезает лоскутами». Пять минут давно прошли. А он всё шёл.
Дождь был не тот, под которым хочется гулять ночи напролёт. Не тот, при котором лучше сидеть дома с кружкой горячего чая — хотя о чае он мог только мечтать, настоящем, с листьями, а не из сосновой коры. И даже не тот страшный ливень, что топит поля и размывает дороги: полей всё равно не осталось, а дороги уже давно сравнялись с пустошью. Этот дождь был обжигающим, кислотным, до невозможности горячим — таким, будто кто-то наверху опрокинул цистерну с серной кислотой и забыл закрыть небо.
Шестьдесят лет назад, говорили старики, небо было синим. И дождь был водой. Обычной водой, которую можно было пить, не боясь, что она прожжёт горло. Теперь же от того мира не осталось почти ничего. Ни интернета, ни телефонов, ни машин на дорогах — только остовы, вросшие в землю по самые окна. Цивилизация, что так быстро росла, сделала два, а то и три шага назад. И только теперь, под этим проклятым дождём, люди поняли, как легко всё было раньше и как тяжело, когда ничего этого нет.
Его звали Яр, но все кличали Горбун. Хотя горба у него и не было. Просто когда ему было двенадцать, он спрятался в старой бочке из-под топлива, а потом не мог разогнуть спину две недели. Так и прилипло.
Он шёл уже второй час. Может, третий — он сбился со счёта. Небо цвета запёкшейся крови не давало тени, багровые облака висели низко, и нельзя было понять, где полдень, а где вечер. Солнце, если оно вообще ещё существовало, пряталось где-то за этим красным саваном. В Дыре — так называлось его селение, пять крыш из рифлёного железа и бетонных плит — время меряли по дождю. Тихо — утро. Слишком громко — день. Кончился — ночь. Сейчас дождь стихал. Значит, скоро ночь. А ночью по пустоши лучше не ходить.
— Ты долго ещё? — крикнул он вперёд, в серую мглу.
Шагов за десять от него, пригибаясь под редкими каплями, шёл Косой. Своё прозвище он получил не за косоглазие — хотя один глаз у него и правда затянуло бельмом после того, как он вдохнул какую-то дрянь из разбитой лаборатории, — а за то, что всегда смотрел куда-то в сторону, даже когда говорил с тобой лицом к лицу. Будто всё время видел что-то за твоей спиной. Возможно, так оно и было. На пустоши каждый видел то, чего другие не замечали. Иначе не выжить.
