Январь 2015-го встретил Ростов сырой промозглостью. Алексей проснулся не от холода — к холоду привык, — а от тишины. Перестала стучать батарея. В комнате повисло то, что бывает только в старых домах, когда отключают отопление: воздух будто сгущается, становится плотным, оседает на лёгких холодной слизью.
Квартира на Ворошиловском досталась от бабки. Потолки такие, что в углах темнота держится даже днём. Мебель — гарнитур, который уже никто не называет польским, потому что Польши той нет, а он стоит. На стене ковёр с оленями. Олени выцвели до бледных пятен, ручей, у которого они стояли, превратился в расплывчатое серое пятно — если не знать, что там ручей, можно подумать, просто дефект печати.
Натянув треники с пузырями на коленях, Алексей прошлёпал на кухню. Вчерашний чай в кружке покрылся плёнкой. Выплеснул в раковину, заварил новый — пакетик «Помещик Бур», дешёвый, но горячий. На плите, в эмалированной кастрюле, заветрилась отбивная, рядом ждали макароны по-флотски. Он жевал холодное, глядя на стену. Там, среди бабушкиных тарелок с золотым ободком, висела фотография. Дядька Коля. Брат матери. Широкое лицо, светлая рубашка, взгляд исподлобья. На снимке ему лет шестнадцать — выпускной из ремесленного. Хозяином жизни собирался стать.
В августе восемьдесят четвёртого он пошёл купаться на Дон с друзьями. И не вернулся.
Алексей был мелким, но помнил, как мать плакала ночами. Помнил, как иногда, в минуты особой грусти, она доставала эту фотографию и говорила: «Колька бы сейчас уже дядькой был, детьми бы обзавёлся». Помнил, как через много лет, когда имя убийцы уже гремело на всю страну, мать достала пожелтевшую справку. Ножевое. Неопознан. Захоронен в общей могиле. Эксгумация, допросы. Следователь сказал тогда: «Ваш брат, гражданка Левша, попал в статистику. В акт. Всё».
Мать плакала снова.
— Статистика, — вслух сказал Алексей, дожёвывая макаронину. Слово было холодным и склизким, как кусок сырого сала.
...........
В морге Бюро судебно-медицинской экспертизы пахло формалином, хлоркой и дешёвыми сигаретами. Этот запах впитывался в кожу намертво. В маршрутках Алексея всегда узнавали по нему — рядом с ним старались не садиться, будто сама смерть пристроилась на соседнем сиденье.
Работал он здесь уже полгода после окончания мединститута. Можно было пойти в клинику, лечить живых. Но его тянуло сюда. В тишину. В конкретику, где всё ясно: вот причина, вот следствие.
— Лёха, чай будешь? — крикнул из ординаторской Степаныч.
Степаныч работал здесь с семидесятых. Сутулый, с прокуренными усами, в вечном свитере с вытянутыми локтями. В ординаторской он разливал кипяток по гранёным стаканам — подстаканники были дешёвые, алюминиевые, но Степаныч говорил, что из таких вкуснее. Никто не понимал, как это работает, но спорить не лезли.
