Чердак пах пылью и забытыми надеждами. Азат знал этот запах лучше, чем собственное отражение в мутном стекле. Ему было девятнадцать – переросток для детского дома, но недоросток для мира за его стенами. Закат над Уфой разливался грязновато-розовым сиропом, окрашивая серые крыши в сладкие, обманчивые тона. Он прижал лоб к холодному стеклу, пытаясь поймать хоть один цельный образ из прошлого. Село Кусимово. Река. Руки, подбрасывающие вверх – смех, заливистый и тёплый, как парное молоко. Потом – резкий запах гари, крик, и… пустота. Обрывки, как клочки пожеваной бумаги. Он выдыхал, и на стекле проступало мутное пятно. Ещё год – и его выпрут отсюда на все четыре стороны. Куда? В ПТУ, где учат на сварщика? В общежитие завода? В голове звучала мелодия без названия – обрывок той самой колыбельной, что приходила по ночам. Он пытался её напеть, но получалось криво, фальшиво, будто струны в его горле были ржавыми и оборванными.
Стук в дверь был настолько неожиданным для этого часа, что Азат вздрогнул. На чердак после ужина никто не поднимался. Лестница скрипнула под чьими-то тяжёлыми шагами. В проёме возникла фигура почтальона дяди Ильдара – старого, с лицом, похожим на высохшую грушу.
– Тебе, – хрипло бросил он, протягивая жёлтый конверт нестандартного размера. Бумага была плотной, дорогой, на ощупь напоминала кожу. В углу – восковая печать: три острых пика, напоминавших горные вершины, а под ними – волнистая линия, река. Ни марки, ни индекса. Только чёткая, выведенная чёрными чернилами строка: «Азат Мустафин. Детский дом №4, г. Уфа». И ниже, более мелкими буквами: «Урал Тау. Доступ разрешён».
– От кого? – Азат сглотнул комок в горле.
Дядя Ильдар пожал плечами, и его лицо сморщилось ещё сильнее.
– Не знаю. Мужик какой-то отдал. Не местный. Говорит странно, будто слова пережёвывает. «Передай лично в руки, – сказал. – Он ждёт». – Почтальон повернулся к лестнице, затем обернулся. Его глаза, мутные от возраста, на миг стали острыми, внимательными. – Будь осторожен, мальчик. Письма из ниоткуда редко несут добро.
Азат остался один, сжимая конверт в пальцах. Сердце стучало где-то в горле. Он долго смотрел на печать, затем провёл подушечкой большого пальца по рельефу. Воск был тёплым, будто только что растопленным. Словно бы письмо… ждало его прикосновения.
Он не стал вскрывать конверт сразу. Как будто боялся, что содержимое изменит всё, и эта последняя, хрупкая ночь привычной неустроенности станет ценностью. Пролежав без сна до полуночи, Азат услышал первый удар. Глухой, медный, раздирающий тишину. Колокол на старой церкви за забором. Раз. Два. Три. Он никогда не звонил ночью. Четыре. Пять. Удары нарастали, становясь не просто звуком, а физическим давлением на барабанные перепонки. Шесть. Семь. Азат зажмурился. Восемь. Девять. В доме никто не просыпался, будто все погрузились в каменный сон. Десять. Одиннадцать. Воздух сгустился, наполнился запахом озона и старого камня. Двенадцать.
