Когда вернулся экипаж, я так и продолжала стоять, вглядываясь в расцвеченную далёкими всполохами темноту, где скрылся Лисовский.
– Всё, барышня? Домой поедем? – поинтересовался извозчик, вырывая меня из рассеянности.
– Да, я живу в общежитии рядом с госпиталем, – забралась внутрь, вся дрожа от переполняющих меня эмоций. Коснулась пальцами губ, горящих от поцелуя.
Всё произошло так быстро, почти мгновенно. Я не успела даже понять. Зато теперь вспоминала и думала, что могла бы иначе, больше, сильнее. Чтобы он понял, как много стал для меня значить. Но я стояла столбом, ошеломлённая и почти недвижимая.
Извозчик подстегнул лошадь. Я услышала сдавленные ругательства. Он тоже заметил всполохи дальнего пожара.
В общежитии я помчалась прямиком к Лизе. Заколотила в дверь.
– Лизавета! Открой!
– Кать, ты? – раздалось из комнаты.
– Я! Открывай!
– Чего орёшь, как оглашённая? – Лиза приоткрыла дверь, как всегда не впуская меня внутрь.
– Французы идут, через день-два здесь будут, – выдохнула я. – Уезжать надо.
Лизавета выглядела до странности равнодушной для той, кто услышал жуткую новость. Знала?
– Когда ты ушла, Францевич собрал всех и объявил, что утром пригонят подводы, вывозить раненых, – подтвердила она мою догадку.
– Госпиталь вывозят? Куда?
– На юг, подальше от дороги.
– Ну и отлично! – обрадовалась я. – Ты уже собираешь вещи?
– Я остаюсь, – устало произнесла она.
– Что?!
– Я останусь при госпитале, всех всё равно вывезти не успеют, а тяжёлых и нельзя.
– Лиз, ты чего? Нельзя оставаться! – с жаром начала я. – Говорят, наши их гонят, так они всё уничтожают на своём пути. Что не сожгли по дороге в Москву, жгут сейчас. На востоке зарево, и пушки я слышала.
Лизавета тяжело вздохнула, словно решаясь, и распахнула дверь.
– Заходи.
Я настороженно шагнула внутрь. В ноздри ударил застарелый запах болезни. Я растерянно огляделась. Из-за плотной ширмы, стоящей ближе к окну, выглядывал угол кровати. Вторая, аккуратно застеленная, стояла напротив, ничем не прикрытая.
Я вопросительно взглянула на Лизавету. Она кивнула, разрешая подойти.
На постели лежала пожилая женщина, высохшая и сморщенная. Однако её взгляд, устремлённый прямо на меня, был осмысленным. Я обернулась к Лизе.
– Матушка моя, – пояснила она устало. – Как удар хватил, так и недвижимая стала.
– Давно?
– Четыре года уже.
Теперь я поняла, почему коллега не приглашала к себе. И даже заглянуть внутрь не позволяла.
– Не брошу я матушку, Кать, – вздохнула Лизавета. – Кроме неё у меня никого нет.
