За первый час на острове Скляры мне не сказали ни слова неправды, и это было хуже всего, что я видела за десять лет в Палате Реестра.
— Это книги гильдии, — сказал глава гильдии и положил передо мной двенадцать томов в синей коже. — Их показывают ревизорам.
На столе между нами стоял бокал. Он стоял там, как я уже поняла, не для питья. Бокалы стояли на всех столах, на подоконниках и на полке у двери, тонкие, чуть зеленоватые, с клеймом на ножке, и каждый из них за четыреста лет ни разу не позволил скляру солгать у себя дома. Контора на внешнем причале тоже считалась домом, хотя дальше неё чужих не пускали: сам остров я видела только через канал, так что «на острове» надо понимать с поправкой на двести шагов зелёной воды. Об этом написано в уставе. Я читала устав на пароме, два раза, второй раз с карандашом.
Бокал молчал.
— Это настоящие книги? — спросила я.
— Это очень красивые книги, — сказал он.
Тонкая нота, которой я ждала, так и не пришла. За окном кто-то волок по доскам мокрую верёвку. Жар от печей доставал сюда через всю воду, подоконник был тёплый, как бок животного, и на зубах у меня уже поскрипывал мелкий песок, хотя я ничего не ела.
Синяя кожа была тёплая, как подоконник, и первый том открылся с сухим треском. Книги и правда были красивые. Суммы сходились. Подписи стояли там, где им положено, разными почерками и чернилами, а нажим прощупывался с обратной стороны листа, как у живых людей, которые торопятся. Ошибка в подсчёте угля за март была исправлена в апреле, с пометкой. Это особенно тронуло. Кто-то когда-то сел и нарочно ошибся в подсчёте угля, чтобы мне было что найти.
Весы нагрелись в кармане. Я достала их, и его чайная ложка щёлкнула о чашку.
— Что она сделала? — спросил он с большим интересом.
— Пока ничего. — Ложка весила как серебряная. Жаль. — Сколько у вас тиглей на острове, мастер Орсо?
— А сколько записано?
— Я спрашиваю, сколько у вас тиглей.
— А я восхищаюсь, как вы спрашиваете.
Звали его Матиас Орсо, ему было тридцать девять лет, и он был, по всем отзывам, лучший мастер Вельмара. Отзывы я тоже читала на пароме. Там не упоминалось, что он будет так улыбаться. Рукава он закатал, словно ждал гостей прямо от печи, и от запястий до локтей руки у него были в мелких белых ожогах. Руки выглядели старше лица и намного честнее. Говорил он без остановки, легко и с удовольствием, и за час рассказал мне про свою тётку, про рыбу, про единственную лошадь, которую жених однажды привёз на Скляры и которая через три дня ушла от него вплавь. Дошёл до того, как в канал упал епископ, и на этом месте заметил в окне чью-то лодку и отвлёкся. В конце этого часа я не знала о нём ничего.
