21 марта. Он скажет: «Оценщики приезжают, когда река уже всё оценила». Не смейся, он не шутит.
Дом стоил четыре миллиона двести, если продавать его летом и не водить покупателя в подпол.
Эту цифру я вывела ещё в поезде, по фотографиям нотариуса. Я люблю считать в поездах: за окном всё уезжает, а цифры остаются. В Лодейск я приехала двадцатого марта, в шестом часу вечера, с сумкой, ноутбуком и лазерной рулеткой, и до Посада шла пешком, потому что такси здесь по-прежнему вызывали через какую-то тётю Любу, а тёте Любе надо было звонить на домашний.
За двадцать семь лет Посад не стал ни лучше, ни хуже. Он стал дешевле. Улица всё так же сползала к реке, деревянные дома всё так же стояли к ней боком, будто не желая разговаривать, только половина окон теперь была заколочена, а на воротах висели объявления про откачку септиков. Лода лежала подо льдом, серая и широкая. А выше по долине, километрах в трёх, поперёк всего неба тянулся ровный земляной вал плотины, длинный, как край стола. За этим столом сидело водохранилище. Здесь его зовут Морем, без всякой иронии, и в детстве я думала, что море всегда так и устроено: стоит над тобой, и ты живёшь внизу.
Я готовилась к этой поездке примерно как к стоматологу. Решила, что ничего не почувствую, и всю дорогу в этом не сомневалась. На калитке оказалась та же щеколда с секретом, и моя рука сама подняла её снизу, чуть вбок, как не поднимала двадцать семь лет. Вот тут я и разозлилась. Неприятно, когда тело помнит то, чего ты у него не заказывала.
Веранда просела на угол и держалась на одной привычке, минус сто пятьдесят. Запах минус ещё столько же. Запах в отчёт не впишешь, но покупатель чует его раньше, чем снимет ботинки: мокрая известь, старая картошка и река, хотя до реки было сорок метров по огороду, и река стояла подо льдом. Итого три девятьсот.
И ещё на торцах брёвен у крыльца сквозь грязь проступала старая краска, цифрами: четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Так метят, когда дом разбирают и собирают на новом месте. В документах об этом не было ни слова, и в цену я это пока не вносила.
Я ещё стояла с фонариком у стены, когда за спиной скрипнула калитка.
— Верка, — сказал мужской голос. Не спросил, а установил.
Он был маленький, сухой, в ватнике и с кастрюлей, которую держал перед собой через полотенце, как держат что-то живое. За ним из темноты выглядывала девочка лет десяти, в шапке с оторванным помпоном.
— Вера Андреевна, — сказала я.
— Ага. — Старик оглядел меня, рулетку, фонарик. — Ефим я. Не помнишь. Ты мне гвоздём велосипед проколола, в девяносто восьмом. Нотариус сказала, приедет внучка продавать. На, суп.
