Глава 1. Завтра так завтра
В любви ей впервые признались через стекло. Самое обычное стекло.
Темным октябрьским утром Рада мыла тарелку в съемной квартире. Ее взгляд упал на отражение в зеркале: тридцать один год, мокрые волосы, старая футболка, которая из белой превратилась в серую. Не потому, что экономила на новой, а потому, что на майке вручную вышит дорогой ее сердцу логотип педагогической конференции.
«В какой момент, — подумала Рада, — моя жизнь стала походить на эту вещь — выцветшую, одинокую, пахнущую казенным стиральным порошком?»
Вода текла чуть теплая. Бойлер сломался неделю назад, и Рада все тянула со звонком мастеру — сперва из-за педсовета, затем из-за проверки контрольных, а потом просто забыла. Она вообще многое откладывала в последнее время. Губка скользила по фарфоровой тарелке — всегда одной и той же, как и вилка, которая терпеливо дожидалась своей очереди.
Рада закрыла кран и вытерла руки полотенцем, которое давно пора сменить. На кухонном столе, прислоненная к сахарнице, стояла открытка. Мама присылала их исправно, раз в месяц, с одними и теми же словами: «Радочка, ну когда ты уже познакомишься с кем-нибудь? Тебе не двадцать лет, чтобы откладывать на потом». Рада перевернула карточку лицом к стене. Та постояла секунду и упала. Она не стала поднимать. Просто замерла и смотрела, как бумажный прямоугольник лежит на полу.
В семь лет она тоже замерла и смотрела, как отец закрывает за собой дверь. Стояла в прихожей и наблюдала за ним. Отец не спешил, а медленно, даже слишком, застегивал пальто, не поднимая глаз. «Ты у меня сильная, Радка, — единственное, что сказал тогда, — справишься», — и ушел. Семилетняя девочка не поняла, что это прощание. Но ее тело запомнило: холод в животе, дрожь в коленях, желание вцепиться в его пальто и не отпускать.
Не вцепилась — просто замерла, глядя, как закрывается за ним дверь. Синий стеклянный шарик, который она крепко держала в кулачке, выскользнул из расслабленных пальцев, стукнулся о деревянную половицу и укатился в угол прихожей.
Мать потом сказала: «Видишь? Не надо так сильно любить». А через год, когда умер хомячок и Рада рыдала четвертый день подряд, добавила: «Вот видишь, привязалась и теперь страдаешь. А если бы не привязывалась, не страдала бы».
К тринадцати годам Рада уже не привязывалась. Не заводила близких подруг, не влюблялась в одноклассников и обходила стороной любую живность. Она выстроила вокруг себя прозрачный кокон — стерильный, безмолвный — и научилась называть это самостоятельностью.
Телефон на подоконнике завибрировал.