День Совета всегда начинался с тишины. Не с той обыденной тишины, что царит в присутственных местах перед началом работы — с казенным покашливанием, шорохом бумаг и осторожным скрипом кресел. Нет, здесь, в Зале Имперского Совета, тишина стояла особая. Густая, словно патока, замешанная на страхе и предвкушении. Она вползала в уши, оседала на языке металлическим привкусом, и сердце под нее само замедлялось, подстраиваясь под ритм древнего, как сама Империя, церемониала.
Князь Александр Оболенский-Серебряный перешагнул порог и на мгновение задержался, давая глазам привыкнуть к полумраку. Зал возвышался над ним уступами галерей — черное дерево, тусклое золото и слюдяные пластины купола, сквозь которые сочился бледный петербургский свет. Казалось, находишься не в сердце имперской власти, а внутри гигантского фонаря, накрытого закопченным стеклом. Пахло старым пергаментом, воском и немного озоном — следом магических разрядов, что незримо пронизывали это место.
В центре — стол из цельного обсидиана, изготовленный по личному указу Павла I: император присутствовал здесь незримо, и его воля воплотилась в этом камне. Полированная поверхность стола не отражала свет, а поглощала его, храня внутри себя тени всех договоров, когда-либо начертанных на этом камне. Александр знал, что, когда Совет начнется, камень оживет, и каждое слово, произнесенное здесь, вспыхнет на его поверхности огненной вязью, чтобы остаться в памяти Империи навсегда.
Вокруг стола уже собирались члены Совета — павлинье разноцветье мундиров и магических орденов. Александр кивнул знакомым: барону Штольцу из Министерства иностранных дел, сухопарому, застегнутому на все пуговицы; князю Воротынскому, старинному союзнику, который в ответ на приветствие чуть заметно приподнял бровь, подавая знак: «Будь настороже». Поймал холодный, оценивающий взгляд незнакомца из Министерства внутреннего контроля; незнакомец отвел глаза первым, сделав вид, что изучает лепнину на потолке. Выглядело нелепо.
Он занял место за колонной и позволил себе на секунду прикрыть веки. Машинально коснулся внутреннего кармана сюртука. В потаенном отделении лежало перо — его неизменный спутник на всех заседаниях. А где-то там, на верхней галерее для зрителей, сейчас сидел его сын, тринадцатилетний Даниил. Мальчик упросил взять его с собой — уже неделю твердил, что хочет увидеть Совет своими глазами, что пора ему, будущему наследнику, понимать, как вершится власть.
Александр уступил не потому, что сдался под натиском просьб, а потому что чувствовал: этот день — не просто очередное заседание. В воздухе висело предчувствие, подобное статическому электричеству перед грозой. Вкус железа на губах, покалывание в кончиках пальцев и эта необъяснимая тяжесть, которую не мог развеять даже сквозняк, гуляющий под высокими сводами.