Муж вернулся ко мне в среду, в одиннадцатом часу, когда я стояла в каменоломне и уговаривала скалу отдать ещё одну плиту до снега.
Скала была не против. Против был Тимофей, наш старший резчик, который считал, что сизый камень в мороз ломается не там, где ему велят, а там, где ему обидно.
— Обидно ему, — сказала я. — Мне тоже обидно. Мне за эту плиту в Палате Реестра обещали сорок талеров, а Палата, Тимофей, платит до первого декабря. Сегодня третье.
— Так она и не заплатит, госпожа.
— Заплатит, если плита приедет к ним раньше их письма с отказом.
Тимофей посмотрел на меня, как смотрят на хозяйку, которая одиннадцать лет делает невозможное, и оттого перестаёт его уважать. Потом взял клин.
Я любила каменоломню за то, что здесь всё было честно. Камень либо шёл, либо нет. Он не уезжал ночью, оставив на столе записку из одной строки. Не присылал каждый квартал по пятнадцать талеров, будто я была не жена, а дальняя родственница с больной ногой. Не исчезал. Камень можно было обойти, обстучать и понять. С людьми у меня получалось хуже, поэтому в Сизой скале я разговаривала в основном с камнем и с за́мком, и оба отвечали мне чаще, чем кто-либо ещё.
За́мок стоял над нами, на самой макушке скалы, три башни и мост через расселину, которую все упрямо звали рвом. Сейчас из Северной башни не шёл дым: я не топила её с той самой зимы. Из Часовой шёл тонкий и ровный. Значит, Марфа поставила на кухне тесто и за́мок держит тягу, чтобы не опало. Он был старый, привередливый и добрый ко всем, кого любил. Список был короткий.
Митька, младший сын мельника, вылетел из-за отвала на таком ходу, что поскользнулся на щебне и проехал последние три шага на спине.
— Госпожа! — закричал он снизу. — Там лорд!
— Какой лорд? — спросила я и уже знала какой. Других лордов у Сизой скалы не было.
— Ваш! — Митька сел, отряхнул шапку о колено и сообщил новость, ради которой стоило так бежать: — Лорд Ард едет. Сам. На сером коне. Бородатый. Дядька Ермолай говорит, он, а тётка Ермолаиха говорит, что не он, потому что тот был красивый.
Тимофей уронил клин.
Плита, которую мы уговаривали с утра, треснула ровно по линии, хотя никто её не трогал. Я потом думала об этом много раз и решила, что так оно и было: скала тоже узнала новость первой.
* * *
Я не побежала. Это я помню точно и горжусь этим, как гордятся немногим. Рукавицы снялись не сразу, кожа на морозе задубела и держала пальцы. Я сунула их за пояс, сказала Тимофею, что плиту всё равно повезём, раз она так хорошо раскололась, и пошла наверх по тропе. Обычным шагом. Щебень под сапогами хрустел так же, как вчера. За мной шла вся каменоломня, и тоже обычным шагом, человек двенадцать, как будто им всем вдруг понадобилось в за́мок.
