Я сидел на крыльце и смотрел, как солнце садится за лес. Раньше я считал дни по выстрелам и трупам. Теперь считал их по восходам. По тому, как медвежата возятся у ног матери. По тому, как Инга улыбается, когда думает, что я не смотрю.
Три года.
Посёлок разросся. Теперь здесь жили почти пять сотен человек. Дома из камня и дерева, огороды, дети, бегающие по улицам. Люди называли нас по-разному: натуралисты, хранители, просто «те, кто слушает землю». Мы не запрещали технологии — мы просто не нуждались в них. Топоры, пилы, лопаты — всё, что нужно для счастья.
Корень лежал у крыльца, положив тяжёлую голову на лапы. Он постарел. Морда совсем поседела, движения стали медленнее, но глаза всё так же горели зелёным. Рядом возились его дети — два здоровых лопоухих медвежонка, которые вечно лезли куда не надо. Корень терпеливо сносил их выходки, иногда придавливая лапой самого нахального.
Клык, как всегда, носился по окрестностям. Его энергия не иссякала. Он гонял зайцев, пугал охотников и регулярно приносил к крыльцу свою добычу, гордо глядя на Ингу в ожидании похвалы. Иногда к нему присоединялись его собственные детёныши — трое мелких, но уже таких же непоседливых.
Инга вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. На руках она держала нашего сына. Маленький, с тёмными волосиками и удивительно зелёными глазами — в точности как у медведей. Мы назвали его Корнем — в честь старого медведя, который стал нам семьёй. Корень-младший.
— Зайди уже, — сказала Инга. — Ужин стынет.
— Иду.
Я поднялся, потрепал по голове старого Корня. Он прикрыл глаза, урча от удовольствия. Медвежата тут же налетели на мою руку, требуя ласки.
В доме пахло свежим хлебом и травами. Инга поставила на стол миску с похлёбкой, я взял ложку и вдруг замер.
Земля под ногами дрогнула. Слабо, едва заметно, но я почувствовал.
— Что? — Инга насторожилась.
— Не знаю. — Я прислушался к себе. Связь с землёй пульсировала ровно, но где-то на грани восприятия билась тревога. — Кто-то идёт.
— Свои?
— Нет.
Мы вышли на крыльцо. Лес молчал. Даже птицы затихли. Клык, игравший с детёнышами, вдруг замер, подняв уши. Старый Корень встал, ощетинившись.
Из леса вышел человек. Он шёл медленно, опираясь на палку, одетый в обрывки старой формы, которую я узнал бы из тысячи. «Заслон». Но не такой, как у военных — старая, выцветшая, со следами долгих скитаний.
— Гром, — сказал он, остановившись в десятке метров. Голос был сиплым, но знакомым.
Я шагнул ближе, вглядываясь в осунувшееся лицо.
— Ветров? — Доктор Ветров, тот самый учёный, который помог нам в бункере «Заслона». Мы считали его погибшим.
