ПРОЛОГ. ПОЖАР
Три года назад лес сгорел. Вернее, не лес — дом. Старая изба, где Дайл вырос, где женился, где родились Яр и Света. Сгорела дотла за одну ночь.
В ту ночь Дайл уснул за столом. Он пил брагу с Глебом, потом Глеб ушёл, а Дайл остался, привалившись к печи, и задремал. Свеча стояла на краю стола, рядом с пустой кружкой. Сквозняк из открытой форточки качнул пламя. Свеча упала. Воск пролился на скатерть, скатерть занялась.
Дым разбудил Дайла не сразу. Сначала он услышал треск — будто кто-то ломал сухие ветки у крыльца. Потом запахло горелым. Он открыл глаза — потолок плыл в чёрном мареве, огонь уже лизал стены. Дайл вскочил, ударился головой о притолоку. Крикнул: «Рада!» — и бросился в спальню.
Коридор был заполнен дымом, ничего не видно. Он полз на четвереньках, нащупал дверь, рывком открыл. В спальне было пусто. Окно открыто — выбито, стекло хрустело под ногами. Дети плакали на улице — он слышал их сквозь грохот горящих балок. Рада вытащила их через окно. Сама вылезла следом. Дайл успел увидеть её силуэт в проёме — и в тот же миг потолок обрушился, отрезав его от выхода.
Он рванул обратно, к входной двери. Сбил плечом косяк, вылетел на крыльцо. Рубаха на спине тлела. Он повалился в грязь, покатался, затушил.
Рада стояла в десяти шагах, сжимая в руках Свету. Яр висел у неё на юбке, ревел белугой. Все трое были целы. Дайл хотел обнять их — но ноги не держали. Он упал на колени. Рада смотрела на него, и в её глазах был не страх, не облегчение — ужас. Дайл оглянулся.
Дом горел. Весь. Стены рушились, крыша провалилась внутрь. Внутри остались все пожитки, иконы, отцовский топор, материна шкатулка, колыбель, в которой качали Яра и Свету.
Соседи сбежались на крик, носили воду вёдрами, но тушить было уже нечего. К утру от избы осталась только труба и груда пепла.
Глеб отвёл семью к себе, напоил, уложил спать.
Рада не говорила. Она сидела на лавке, уставившись в стену, и гладила детей по головам. Дайл сидел рядом, но не касался её. Когда он протянул руку, она отодвинулась.
— Ты уснул, — сказала она. Голос был ровным, пустым.
— Я не хотел.
— Ты уснул. Со свечой.
— Рада, прости.
— Свеча упала. Ты не проснулся сразу.
Дайл не мог спорить. Она была права. Он виноват. И они оба это знали.
Через месяц они переехали в новую избу — Дайл отстроил её на том же месте, из того же леса, теми же руками. Но Рада стала другой. Она не смеялась, не пела, не рассказывала сказки детям. Просто жила. Готовила, убирала, чинила одежду. Механически. Как заводная кукла, у которой сломалась пружина.
А через год она умерла. Не от болезни, не от несчастного случая. Просто легла на кровать, закрыла глаза и не проснулась. Лекарь из города сказал: «Сердце. Не выдержало». Дайл знал другое. Она умерла от тоски. От той самой тоски, которую он сам чувствовал теперь каждое утро, открывая глаза в пустой избе.
