Глава 1. Температура замерзания.
Писк электронного термометра был похож на предсмертный хрип умирающей мыши. Евгений открыл глаза ровно в тот момент, когда красные цифры на табло зафиксировали минус двадцать три градуса по Цельсию. Внутри комнаты было не многим теплее — плюс двенадцать. Старая панельная пятиэтажка на окраине Тиховодска выдувала тепло быстрее, чем его отчим дядя Витя успевал зарабатывать деньги на новую секцию радиатора.
Евгений сел на кровати, спустив босые ноги на ледяной линолеум. Ощущение холода под пятками было первым честным чувством за день. Он потянулся к штативу, прислоненному к стене. Алюминиевые ножки обожгли пальцы металлом. Холод здесь был везде: он прятался в углах под потолком, где обои пошли черной плесенью, он свисал с проводов старой проводки мохнатыми кристаллами инея, он скрипел половицами при каждом шаге соседей сверху.
Одевался он механически, как механизм, которому нужно поддерживать рабочую температуру. Сначала — тонкое термобелье, затем плотные флисовые штаны, шерстяные носки, купленные матерью еще в прошлом году на ярмарке выходного дня. Поверх — старый армейский бушлат, тяжелый, пахнущий чужим потом и костром. Шапку-бини он натянул до самых бровей. Зеркало в коридоре отразило нечто бесформенное, пингвиноподобное. Лицо Евгения осталось бледным, почти восковым, с темными кругами под глазами. Цвет кожи жителя подвала или глубоководной рыбы.
На кухне мать гремела сковородой. Запаха еды не было — только запах горелого подсолнечного масла.
— Опять ни свет ни заря? — спросила она, не оборачиваясь. Ее голос звучал глухо, пробиваясь сквозь шум вытяжки.
— Светает поздно, — сухо ответил Евгений, заливая кипятком дешевый чай в пакетике.
— Отец опять ключи от гаража забрал. Говорит, если идешь снимать свои руины, то пешком. Нечего аккумулятор сажать.
— Я дойду.
«Отец». Это слово всегда давалось ему тяжело применительно к дяде Вите. Биологический отец испарился из их жизни так давно, что превратился в плоскую черно-белую фотографию на комоде, покрытую слоем пыли. Дядя Витя же был объемным, громким, вечно недовольным запахом химии и машинного масла. Он работал сменным мастером на судоверфи «Красный молот», и этот «молот» ежедневно вбивал гвозди в крышку гроба терпения Евгения.
Завтрак состоял из остывшего чая и куска хлеба с маргарином. Евгений жевал медленно, глядя в окно. За стеклом была типография серого цвета. Снег, выпавший неделю назад, успел почернеть, превратившись в токсичную кашу вдоль бордюров. Город Тиховодск выглядел как неудачный чертеж, воплощенный в бетоне без любви к деталям.
