Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, дарит за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина,
И широкая грудь осетина.
Осип Мандельштам. Ноябрь, 1933
Год 2077-й от Условного Летоисчисления Выживших. Впрочем, для Максима это число было столь же абстрактно, как и те обрывки знаний о «до-пустынном» мире, которые дозированно впрыскивались в их сознание на лекциях. За окнами Герметичного Бункера-Университета, вмонтированного в толщу гранита где-то под тем, что некогда звалось Уралом, не было ни солнца, ни неба, а только ровный, чуть фосфоресцирующий свет искусственных панелей, имитирующих спектр, необходимый для того, чтобы студенты не превратились в подземных альбиносов. Воздух пах озоном, перегретой проводкой и миллионократно отфильтрованной влагой.
Лекция по «Прикладной истории Эпохи Распада» текла, как тягучая смола. Старый проектор выхлестывал на стену бледные, дергающиеся тени - кадры хроники, которые профессор Соболев, седой как лунный камень, комментировал с интонациями смотрителя морга: «Обратите внимание, курсанты, на характерный излом кузова. Автомобиль "Шевроле Бел Эйр", пятьдесят седьмого года. Символ потребительского идиотизма, который привел Западную Империю к энергетическому коллапсу задолго до Основного События». Максим смотрел на покореженный остов машины, лежащий посреди красной, мертвой пустыни, и думал не об идиотизме, а о том, что этот кусок металла когда-то видел настоящее солнце. Настоящий дождь. Может быть, ребенок когда-то сидел на его капоте.
Мысли текли вязко и бесцельно, как кровь по вене, если ее не перекрывает турникет Архитектора. О чем можно думать, когда твоя жизнь расписана не календарем, а циклами подачи кислорода и регенерации воды? Максим часто ловил себя на странной, почти еретической рефлексии: если Архитектор прав, и человечество уничтожило себя из-за неконтролируемой жажды власти и тотального страха перед будущим, значит ли это, что само существование личности, вот этого «я», которое сейчас смотрит на ржавый автомобиль, - это и есть первородный грех? Ведь если бы не было «меня», не было бы и страха за «мое». А значит, не было бы и паранойи, что кто-то это «мое» отнимет. Архитектор создал идеальный мир без «моего» и «твоего», мир чистого функционального «нашего». И от этого на душе было так пусто, что хотелось выть в вентиляционную шахту, подражая голосу ветра, которого никто из живущих никогда не слышал.
