Дом Белогорьевых встретил меня выбитым окном, двумя судебными исполнителями и стариком, лежавшим лицом в клумбе.
Из троих меньше всего вопросов вызывало окно.
— Стой! Я сказала, поставьте на место!
Девичий голос сорвался где-то за воротами. Следом грохнуло дерево, кто-то выругался и сообщил, куда именно он предлагает засунуть фамильную этажерку.
Извозчик покосился на меня через плечо.
— Может, господин, обратно на вокзал?
Предложение было разумным. На Балтийском меня ждали сухой зал, буфет и ближайший поезд в Псков. Здесь — чужой дом, мёртвый командир и возня, которую я двадцать лет называл службой, а последние три недели пытался называть прошлым.
— Сундук снимай, — сказал я.
Извозчик вздохнул с таким чувством, будто только что потерял веру в человеческий разум.
Утро выдалось по-петербургски честным: ветер с Финского залива лез под воротник, мелкий дождь не падал, а висел в воздухе, мостовая блестела, словно её натёрли рыбьим жиром. Конец мая, чтоб его. В других местах уже распускалась сирень, а столица всё ещё решала, не вернуть ли зиму.
Я расплатился, спустился с подножки и сразу почувствовал, как левую ногу стянуло от бедра до колена. Дорога напомнила о старом ранении. Старое ранение напомнило, что оно вообще-то никуда не уходило.
Сундук извозчик поставил прямо на тротуар. Один. Небольшой.
Весь мой новый быт помещался в него с запасом.
Усадьба занимала половину квартала — если считать дворовый флигель и сад за высокой кирпичной стеной. Три этажа, светлый камень фасада, колонны у крыльца. Левая колонна треснула возле основания. Над карнизом темнели потёки, водосточная труба обрывалась на уровне второго этажа. Позолоченный герб над воротами сохранил корону, двух медведей и девиз, но нижнюю часть щита закрывала конторская бумага.
ИМУЩЕСТВО ПОДЛЕЖИТ ОПИСИ.
Ниже красовалась синяя печать Северного кредитного общества.
Лепнина ещё держалась, а водосток уже нет. Дом выглядел как офицер на параде, который заранее продал сапоги.
Я взял сундук и вошёл в распахнутые ворота.
Во дворе работали человек пятнадцать. Двое грузили в крытый фургон стулья, трое вытаскивали из парадных дверей свёрнутый ковёр. Чиновник в форменной фуражке стоял под зонтом и сверял номера с длинной ведомостью. Рядом его помощник прижимал к груди деревянный ящик с печатями.
Старик лежал возле клумбы, уткнувшись щекой в мокрую землю. Седые волосы слиплись, правая рука была неестественно подогнута.
Я поставил сундук под стеной и опустился рядом.
— Герасим Фомич!
Девушка в чёрном платье вырвалась из парадных дверей, но дорогу ей перегородил коренастый мужчина в бежевом пальто. Не чиновник. Руки без перчаток, костяшки сбиты, ворот расстёгнут. Такие господа обычно представляли кредитора там, где одной бумаги могло не хватить.
