Меня зовут Кенна, и я знаю цену всему: глоток — медяк, кувшин — день жизни, правда — дороже воды.
Так говорил мой отец, а отец мой был колодезник, и в цене воды он не ошибся ни разу. В цене правды — один раз. Этого раза хватило, чтобы я осталась без отца.
В то утро очередь к мерной чаше выстроилась ещё до света. Слобода Донце просыпается раньше солнца — не потому, что мы такие работящие, а потому, что кто пришёл к чаше после жары, тот пьёт горячее и мутное. Я стояла двадцать третьей, с двумя кувшинами и бочонком на тележке, и считала спины. Двадцать две спины, все знакомые. У Марты-вдовы спина согнута коромыслом, у старейшины Бахира — прямая, но это ему дорого обходится. Спину не обманешь. Спина всегда говорит правду о том, сколько человек недопил.
Мерная чаша цеха стоит у нас посреди слободы, как единственный храм. Медный стол, стеклянный колпак, весы. Под колпаком — чаша с делениями: кому сколько отпущено по спискам цеха. Рядом — стеклянная табличка на столбе, а на табличке выцарапаны наши имена и наши долги. Имя моего отца с таблички соскоблили три года назад. Долг оставили. Долги у цеха живут дольше людей — они у них вместо детей, цех их растит, кормит и в люди выводит.
— Мера полна, — сказала впереди Марта-вдова, когда мерщик наполнил её кувшин на два пальца ниже кромки.
Она сказала это громко, положив ладонь на край чаши, как велит цеховой устав: получил воду — поклянись, что мера полна и претензий не имеешь. Без клятвы воду не отпускают. Клятва у цеха вместо расписки.
Я стояла в трёх шагах и смотрела, как в моих кувшинах — пустых, только на донце вчерашний остаток — вода пошла мутью. Тонкой, серой, как если бы кто-то дохнул пеплом в колодец.
Никто, кроме меня, этой мути не видит. Я проверяла всю жизнь, осторожно, как проверяют лёд на чужом слове. Вода мутнеет при мне, когда рядом лгут. Горчит, если ложь большая. Отстаивается, если человек потом жалеет. Отец знал про меня и научил трём вещам: молчать, не подходить к цеховым чашам без нужды и никогда не путать лгуна с тем, кого заставили лгать.
Марта не лгунья. Марта — вдова с тремя внуками, и если она скажет «мера неполна», ей завтра отпустят полмеры, а послезавтра — четверть, и всё по спискам, всё по уставу, попробуй подкопайся. Жажда — терпеливый учитель. Она быстро объясняет, какая правда тебе по карману.
— Мера полна, — сказал за Мартой кузнец Одда, глядя, как вода не доходит до его деления на три пальца.
Муть в моих кувшинах стала гуще.
— Мера полна, — сказала девочка Ясма, которой цех отпускает полдетской меры, потому что Ясма родилась должницей.
