Глава 1.
Кабинет
Стены были белыми. Не больничная стерильность и не молочная мягкость – скорее белизна ожидания, когда лист чистой бумаги смотрит на тебя, и ты ещё не знаешь, что на нём напишешь. Чёрный стол, чёрное кресло, чёрный стул для посетителей – единственные твёрдые предметы в этой пустоте, если не считать картин.
Их было семь. Разного размера, в простых деревянных рамах, развешанные без строгого порядка. На одной – мальчик лет восьми кормит бездомного пса у помойки, снег падает ему на шапку. На другой – старуха держит за руку мужчину в больничной палате, и его лицо наполовину скрыто тенью. Третья изображала девушку, которая читает книгу на подоконнике, а за окном – салют. Смерть не знала, что это за салют: война или праздник. Она помнила только то, что девушка улыбалась, а через два часа умерла от разрыва аневризмы. Та улыбка осталась на картине.
Смерть сидела в чёрном кресле. Капюшон был накинут глубоко, и из-под него не было видно лица – только сгусток темноты, легкая дымка, которая колыхалась, когда она двигала головой. В этой тьме нельзя было угадать черт, но те, кто работал рядом, знали: она видит всё.
Она перелистывала подшивку. Тени называли это «текучкой». Дела, которые не требовали её вмешательства: отчёты чтецов, подтверждения приёмки душ, несколько запросов от вышестоящих – из Пустоты приходили только изредка, и каждый раз Смерть внутренне собиралась, хотя голос за дверью с надписью «Пустота» никогда не повышал тона.
Руки, которые держали бумаги, были человеческими – бледными, с длинными пальцами, без колец, без украшений. Тени привыкли. Они вообще ко многому привыкли.
В дверь постучали.
– Да, – сказала Смерть. Голос у неё был женщиной лет тридцати восьми – с хрипотцой, как если бы она много говорила или много молчала, и то и другое истиной.
Вошел Феликс. Тень с узнаваемой походкой: он всегда чуть пританцовывал, даже когда просто нёс бумаги. Его силуэт был обычным – мужской, среднего роста, без деталей, но двигался он так, что любой узнал бы в нём того, кто любит свою работу.
– Привет, начальница, – он положил на стол три серые папки. – Принял. Две в рай, одна в ад. Чтецы молодцы, чётко разобрали.
– Спасибо, – Смерть взяла верхнюю папку, открыла. Фотография женщины лет пятидесяти, краткое заключение: «Добрых дел: 142, злых: 8. Направление: рай». Она поставила подпись, отложила.
– Как там на Земле? – спросила она без особого любопытства, скорее по привычке поддерживать разговор.
– Слякоть, – Феликс сел на чёрный стул, откинулся. – Осень. Ты бы видела, что творится в Париже в этом году. Дожди, люди бегут, а я стою, душу забираю. Мне одна старушка сказала: «Ну наконец-то, а то всё дождь и дождь». Я чуть не засмеялся.
