Сцена 1: Тишина
Возвращение было не в тело. Оно было в ничто.
Пространство, если его можно было так назвать, не имело ни границ, ни текстуры, ни даже темноты. Агрессивная, стерильная белизна давила на оптические нервы, которых не было, заставляя их болеть фантомной болью. Но самым страшным была тишина. Не просто отсутствие звука – это было ультимативное отсутствие. Абсолютный вакуум, в котором нечему было вибрировать, нечему отражаться. Звуковая чёрная дыра.
Её сознание, привыкшее за последние месяцы жить в тонкой, живой паутине чужих эманаций, теперь билось о глухую стену этого вакуума, как мотылёк о стекло. Не было фонового тепла, ровного и основательного, как биение спокойного сердца, которое всегда исходило от Сергея – её якоря, её фундамента, на котором держался их хрупкий мир. Не было внезапных, хаотичных вспышек вкусов и запахов – то солёной карамели, то мокрого асфальта после летнего ливня, то свежесваренного кофе – которыми Оля раскрашивала их общее ментальное полотно, не давая ему стать монохромным. Не было и тонкой, чистой, хрустальной ноты, камертона их общего звучания, которой отзывалась на их мысли Агния.
Все каналы были мертвы. Связи оборваны.
Одиночество здесь было не эмоцией, а физической величиной. Абсолютный ноль по шкале Кельвина, где замирает любое, даже атомарное движение. Она была не просто одна. Она была единственной точкой существования во всей вселенной. И вселенная эта была пустой.
«Вот, значит, как, – подумала она, и в этой мысли прозвучала холодная, отстранённая ирония Максима, той её части, что никогда не сдавалась перед лицом хаоса. – Обнуление. Интересно, сколько нужно пробыть в идеальной пустоте, чтобы энтропия сознания достигла критической точки и оно начало пожирать само себя?»
Мысль была чёткой, аналитической. Формулы всплывали на внутреннем экране, пытаясь описать неописуемое. Паника была нелогичной тратой ресурсов. Но под холодным слоем логики что-то глубинное, животное, сжималось в комок первобытного ужаса. Одиночество точило, как кислота.
Чтобы дать логическому ядру задачу, способную отвлечь от распада той, глубинной части, и не сойти с ума, она начала строить. Из пустоты, усилием чистой воли, она принялась выращивать ледяные сады фракталов. Сложные, математически выверенные узоры Мандельброта распускались в белизне, ветвились, создавая бесконечную, холодную, но предсказуемую красоту. Каждая веточка, каждый изгиб подчинялся закону. Здесь был порядок. Контроль.
