ЛЁД И ПУСТОТА
Лёд начинался там, где кончался город.
Не тот благородный, сверкающий под стадионными софитами лёд, где черёд шайбы решает судьбу кубков. Этот лёд был иным – белесой коркой смерти, намерзшей на руинах мира. Он скрипел под колёсами последнего «Урала» так, словно земля шептала костями всех, кто остался лежать в бетонных гробницах Петербурга.
Артём стоял на подножье, вцепившись в холодную поручень, лицом к отступающему призраку своего города. Ветер с востока нёс не запах моря, а сухой, металлический душок пустоши – смесь окисленной стали, радиоактивной пыли и чего-то неопределимого, биологического. Так пахло будущее. Так пахла дорога.
Караван был похож на растянувшуюся по шоссе рану: шесть грузовиков, выкраденных когда-то из воинских частей, два автобуса с закрашенными окнами, десяток мотоциклов-разведчиков. В кузовах – те, кто выжил. В их глазах – не надежда, а упрямая, звериная решимость двигаться, потому что оставаться значило сгнить. Джека Лондон назвал бы это «зовом степи», но здесь не было степей. Здесь была техногенная тундра, где законы природы переписали чьи-то безумные уравнения.
Лика поднялась рядом, завернувшись в плащ из брезента. Её лицо, исхудавшее за зиму, было похоже на карту их пути – резкие линии, тени под глазами, упрямый изгиб губ.
– Датчики фиксируют рост фона после отметки «Километр 15», – сказала она без предисловий, словно докладывала о погоде. Её голос был таким же сухим, как ветер. – Вода в придорожных канавах имеет голубоватое свечение. Биологические пробы показывают… несоответствие известным таксонам.
– Ты хочешь сказать, что всё только начинается, – не спросил Артём.
– Я хочу сказать, что мы вышли из чашки Петри под названием «Петербург» в полноценную лабораторию апокалипсиса. Правила изменились.
Правила. Артём усмехнулся беззвучно. Какие ещё правила? Единственное правило – продержаться до финальной сирены. Но теперь они покинули родную площадку. Теперь каждый метр – это выездной матч. Противник не выходил на лёд в одинаковой форме. Противником был сам воздух, земля, небо, не говоря уже о тех, кто мог прятаться в ржавых чревах заводов-призраков.
Он оглянулся на колонну. В кабине головного «Урала» сидел Профи. Его лицо, обычно искажённое гримасой боли или концентрации, сейчас было спокойно. Он изучал карту, на которой вместо городов были зоны заражения, а вместо дорог – гипотетические коридоры, проложенные по данным двадцатилетней давности. Авантюрная динамика Бушкова начиналась здесь – с одного листа бумаги и дикой ставки на удачу.
