«Сердца невозможно разбить. Их можно лишь переплавить в оружие. Порой направленное даже в собственный висок».
– Ты грешен, сын мой? – звук доносился медленно, обволакивая собой каждую клетку моего тела, из-за чего ярость внутри начинала прожигать меня с новой силой.
Я не знал, для чего заявился сюда сейчас. Вера? Само мое существование шло вразрез всем религиозным догмам. Раскаяние? Угрызения совести – то, о чем я, кажется, навсегда забыл еще в детстве, оказавшись один на один с монстром – наедине с собой. Надежда на мнимое спокойствие? Навряд ли священник мог помочь мне с этим. Может я все же верил, что есть в мире что-то, что может спасти остатки моей души? Рассмеявшись собственным мыслям, я обернулся на голос за спиной.
– Грешен? Разве я похож на человека без греха? – с горькой ухмылкой спросил я священника.
– Если в твоей душе есть то, о чем ты хотел бы исповедаться мне, то…
– То я все равно не стал бы говорить вам это. Я уверен, вы слышали многое от приходящих сюда, но поверьте мне, святой отец, мою исповедь вы бы хотели услышать в последнюю очередь, – я устало выдохнул и потер переносицу.
Этот день длился слишком долго, и последнее, чем я хотел заниматься сейчас – исповедь священнику.
Холодный свет, пробивавшийся сквозь витражи, касался пустых скамей. Седовласый мужчина по-прежнему стоял напротив меня, отбрасывая тень, и заботливым взглядом давал понять, что ждет от меня продолжения. Напрасно. Искренняя заинтересованность пугала меня сильнее, чем напускная. От этого верхние пуговицы начали сдавливать горло сильнее. Или собственные мысли душили меня изнутри?
Стряхнув с брюк осевшие на них пылинки, я встал со скамьи и медленным шагом проследовал к выходу. Когда двери за спиной захлопнулись, а запах ладана перестал нарочито забивать легкие вместо свежего воздуха, мысли тут же заполонил образ.
– Нет, только не сейчас, – едва слышный шепот доносился из под опущенной головы. – Прошу, только не сейчас.
Кулак тут же встретил знакомое саднящее ощущение от холодной каменной стены. Раньше боль всегда спасала, раньше тело принимало весь удар на себя, а на утро душевные проблемы сменялись лишь физическим недомоганием.
Присев на ступени у входа в церковь, я точно знал, что содеянное несколько часов назад вскрыло глубокую рану, которая не затянется никогда. И если бы внутренняя боль была видна проходящим мимо меня, то сейчас на ступенях храма они бы видели живой труп, истекающий кровью. Потому что никакая физическая боль уже не могла перекрыть мою кровоточащую душу.
Этим трупом был я. Всю свою сознательную жизнь я шел к этому моменту. Правильнее было бы сказать, что меня вели к нему. Шаг за шагом. А научившись ходить самостоятельно, я уже не мог идти иначе. Но стоил ли этот путь того? Месть, обусловленная жертвенностью во имя тех, кого не вернуть. На кон этой глупой идеи я поставил все: на одной чаше весов лежала идея уничтожить всех, кто отнял у меня право на жизнь, на другой – остатки собственной души, которая могла продолжать жить. И сегодня я лишился и того, и другого.
