Тишина за кулисами была громче любых аплодисментов. Мая прижалась лбом к прохладному бетону стены, вслушиваясь в отголоски собственного дыхания под маской. Не той, что из бархата и стразов для роли Джульетты, а другой – Серебряной. Она ощущала её на лице не кожей, а чем-то глубже: нервами, самой душой. Прохладная, идеально прилегающая, она была продолжением её черепа, вторым лицом, настоящим лицом актрисы Маи Альмеевой. С ней голос обретал невероятную глубину и гибкость, тело двигалось с грацией, о которой она лишь читала в старых трактатах, а ум схватывал суть персонажа за секунды. Серебряная Маска не просто скрывала её обычные черты – она раскрывала всё, что было спрятано внутри: талант, ярость, жажду, гений. Пять лет. Пять лет с того дня, как она нашла её в пыльном сундуке на чердаке дома покойной бабушки-артистки, завёрнутую в лён и тишину. Пять лет триумфального восхождения от провинциальной сцены в Уфе до самых влиятельных театров. Завтра – дебют в Москве, роль леди Макбет, которая должна была перевернуть всё. Она провела пальцами по гладкому металлу, чувствуя подушечками едва заметную вибрацию, словно маска дышала. «Ещё одна ночь, – подумала Мая. – Ещё одна ночь, и я буду неуязвима». Она положила маску в старинный кованый ларчик, щёлкнула замочком, спрятала ключ на цепочке у груди и вышла из гримёрки, гася свет. Утром ларчик был пуст. Ни щепок, ни взлома, ни следов. Только бархатная подкладка, хранившая холодный отпечаток её лица. Мир рухнул в абсолютную, оглушительную тишину.
Паника, первая, острая и всепоглощающая, сменилась ледяным оцепенением. Мая обыскала гримёрку с методичностью безумия: за зеркалами, под ковром, в каждой баночке с гримом. Ничего. Её руки дрожали, но лицо, её собственное, привычное лицо с карими глазами и упрямым подбородком, было неподвижной маской отчаяния. Без Серебряной она чувствовала себя нагой, повреждённой, калекой. Голос звучал плоско и глухо, мысли путались. На репетицию она явилась бледной тенью. Режиссёр, маститый московский гуру, кричал до хрипоты, тыча пальцем в её «деревянную» игру. «Да где та огненная Альмеева, которую мне хвалили? Вы что, меня обмануть решили?» Коллеги смотрели с холодным любопытством. Карьера, выстроенная за пять лет, трещала по швам за один день. Вечером, сидя в номере гостиницы «Башкирия» в Уфе, куда она сбежала под предлогом болезни, Мая понимала – это не просто кража. Это убийство. Убийство той, кем она стала. Нужна помощь, но не полиции, которая спишет всё на странную актрису. Ей нужен кто-то, кто понимает тишину и тени. Она вспомнила о Радике. Радик Ишемгулов. Бывший следователь, а теперь частный детектив, известный своим упрямством и странной специализацией на «бесполезных» делах. Его имя всплыло в разговорах как человека, который нашёл пропавшую реликвию в одном из старых музеев. Она нашла его контакты через знакомого осветителя. Их встреча состоялась в маленькой кофейне на улице Ленина. Радик, мужчина лет сорока с усталым, проницательным взглядом и неподвижным лицом, выслушал её, не перебивая. Он не спросил, почему маска так важна, не усомнился в её словах. Он спросил только об отпечатке. «Холод, – прошептала Мая. – Она всегда была холодной, даже в жару. А в ларчике остался… холодный отпечаток. Как лунный свет». Радик медленно кивнул. «Это не обычная кража. То, что ты описываешь… это как украсть чей-то голос или тень. Такими вещами интересуются очень специфические люди». Он согласился помочь. Его первым шагом стал визит в театр «Мирас», где Мая играла до своего московского прорыва. Он навёл справки. Оказалось, за неделю до исчезновения маски в театр наводил справки о Мае и её «семейных реликвиях» некто Азамат Тагиров, влиятельный бизнесмен, известный своей коллекцией «необычных» предметов старины. У Радика был свой счёт к Тагирову – в прошлом тот оказывал давление на одно из его расследований. Детектив посмотрел на Маю, сидевшую напротив с пустым стаканом. «Готовы ли вы узнать цену своего таланта? И готовы ли вы заплатить её снова, но уже без маски?» Мая не ответила. Она смотрела в окно на огни ночной Уфы, и в её обычных глазах впервые за двое суток вспыхнул не отражённый маской, а её собственный, хрупкий и яростный огонь.
