Для них я всего лишь скрипка, но я помню гораздо больше, чем они готовы признать. Все потому, что я возникла иначе. Меня не вытачивали из дерева, не лакировали кистями, не вырезали резцами. Нет. Я родилась из чьего-то страстного желания и отчаяния, что оказалось сильнее любого запрета. Все, что во мне звучит, было вложено чужой волей. Все, что я в себе таю, пропитано чужим умом, сердцем, волей и страстью, что чуть не сожгла меня дотла. Когда-то я пела на сценах самых великих городов мира, но теперь… все это кануло в чертоги прошлого. Звуки утихли, огни померкли. Некогда витавшие в воздухе ноты обратились в память, растворившуюся в тишине, и обо мне забыли. Оставили на многие годы в плену безмолвия и пыли. Использовали во имя Славы, а затем бросили доживать своим века в глубине чердачной ниши. Но вопреки их ожиданиям, я не умерла и не пропала. А лишь забылась глубоким, беспробудным сном.
На протяжении многих лет я снова училась молчать, укрытая от людских взоров, света, шума. Я не двигалась так долго, что научилась измерять время слоем пыли. Она копилась на балках чердака и старых, давно позабытых в холоде предметах: красках, холстах, чехлах без владельцев, засохших кистях и пожелтевшие от времени нотных партитур. Среди всего этого забвения покоился футляр. Старый, выцветший, покрытой ржавыми, словно старческими венами, прожилками – мой уголок забвения. Место, где я провела целую вечность наедине с мелодией собственных воспоминаний. Мой дом, мой приют, мое единственное пристанище. Но, как оказалось, не последнее.
За узким чердачным оконцем воздух был уже иным – влажным, подвижным, словно мир снаружи вновь понемногу возвращался к жизни. Спустя долгие годы безмолвия я впервые услышала поблизости стук каблуков, затем движение и шорох. Скрип замка, щелчок, чье-то затрудненное дыхание. Пока сквозь узкую щель ветхого футляра не пролился вечерний свет —живой, теплый. Его луч скользнул по моей древней деке, согревая ее благословенным теплом. О, сколь горько я тосковала по нему!
– Ну-ка, что у нас тут?
Надо мной нависло мужское лицо, испещренное глубокими морщинами. От его вида я ощутила поднимающуюся внутри тревогу. Мозолистая рука погладила мой корпус, заставив невольно сжаться. Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то осмелился меня коснуться? Я забыла, каким бывает прикосновение, как ощущается живое присутствие и тепло человеческого тела. Я слишком долго спала, чтобы помнить, сколько зимних вьюг сменил весенний дождь, сколько летних трелей птиц заглушило ударами осеннего грома. Время летело неумолимо быстро. Дни за днями, месяцы, годы и целые десятилетия. Пока я не забыла вибрацию собственных струн и эхо тех дрожащих звуков, что когда-то складывались в музыку. Запустение окутало меня, словно саваном, и лишь редкие шаги на нижних этажах этого чуждого мне дома напоминали, что мир не рухнул: он все еще дышит, но не для меня.
