ГЛАВА 1. УТРО В НОВОМ МИРЕ
Часть 1. Пять лет спустя
Лин проснулась от тишины.
Не от той тревожной, звенящей тишины, что бывает перед бурей, когда воздух застывает и даже птицы замолкают в предчувствии беды, – а от тишины глубокой, тёплой, почти осязаемой, какой она бывает только ранним утром на Венере-4. Когда первое солнце – жёлтое, ласковое, совсем не похожее на два безжалостных светила Тар-Ксона – ещё только золотит верхушки деревьев, а второе неспешно выползает из-за горизонта, и весь огромный город, раскинувшийся на склонах холмов, замирает в этом коротком, драгоценном промежутке между ночью и днём.
Лин лежала неподвижно, боясь спугнуть это ощущение. Двадцать пять лет жизни на Венере-4 – и каждый раз одно и то же. Каждый раз она просыпалась и удивлялась: неужели это всё ей не снится? Неужели она действительно здесь, в этом мирном, зелёном, цветущем мире, а не в холодном контейнере, не в темноте, не в бесконечном бегстве?
Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок.
Тот же самый, что и пять лет назад, и десять, и двадцать – деревянные балки, которые Игнат выстругивал собственноручно, когда они только начинали строить этот дом. Она помнила тот день, как будто это было вчера. Игнат, тогда ещё крепкий, несмотря на свои восемьдесят с лишним, стоял на стремянке, держа в руках огромную балку, и орал на Диллу, чтобы та подала ему молоток. Дилла орала в ответ, что он сам слепой старый хрыч и молоток у него под носом. Они ругались тогда целый день, а к вечеру, уставшие и довольные, сидели на крыльце и пили «кхир», который Дилла сварила по особому рецепту.
– Хороший дом получится, – сказал тогда Игнат, глядя на закат. – Крепкий. На века.
– На наши с тобой века? – усмехнулась Дилла. – Мы-то не вечные.
– А они будут, – Игнат кивнул в сторону Лин и Зака, которые сидели рядом, обнявшись. – Им жить.
Лин улыбнулась, вспоминая это. На балках до сих пор остались его метки – кривые зарубки, которые Игнат делал своим любимым ножом, отмечая этапы работы. «Здесь спать будут», «Здесь я чуть не убился», «Здесь Дилла ругалась, потому что я криво прибил». Она знала каждую из них наизусть, могла с закрытыми глазами провести пальцем и прочитать, как по шрифту Брайля.
Игната не было уже пять лет. Диллы – тоже. Пять лет, а ей всё казалось, что сейчас из мастерской донесётся его ворчливый голос: «Лин, ты опять ключи не туда положила! Сколько можно говорить – левый ящик верстака!» И Дилла тут же откликнется: «Не приставай к девочке, старый ты хрыч, сама разберётся. Лучше иди почини этот дурацкий генератор, который ты вчера сломал». И они начнут переругиваться, сначала всерьёз, потом уже по привычке, и этот шум будет самым родным звуком на свете.
