Если выйти из автобуса на углу Лонг-Бич-бульвара и Роузкранс и пойти пешком на восток, мимо автомастерской с вечно открытыми воротами, мимо прачечной, где гудит десяток сушильных машин и пахнет нагретым хлопком, мимо пустыря, на котором местные мальчишки гоняют мяч, пока матери не позовут ужинать, — вы упретесь в Спрюс-стрит. Улица недлинная, всего четыре квартала, упирающаяся в бетонную стену склада. Склад расписан граффити так густо, что под ними уже не разобрать, какого цвета была штукатурка. На углу Спрюс и Манхэттен-Бич стоит фонарный столб с покосившейся табличкой «STOP», в которую кто-то когда-то въехал на пикапе, и с тех пор она смотрит не на дорогу, а куда-то в небо, словно ей надоело предупреждать.
Дом номер 1420 — третий от угла, одноэтажный, с плоской крышей и крыльцом, которое Карен Смит красила каждую весну. Краска была самая дешевая, какую можно найти в хозяйственном магазине, — белая, матовая, она начинала облезать уже к июлю, и к ноябрю крыльцо снова выглядело так, будто его жевала собака. Но Карен все равно красила. Алекс однажды спросил ее — зачем, если через три месяца все заново? Она стояла на коленях, с кисточкой в руке, и на кончике носа у нее было белое пятнышко. «Потому что это наш дом, — сказала она. — Не чей-то. Наш. И пока я здесь живу, он будет выглядеть как дом, а не как сарай». Алекс не спорил. Он вообще редко спорил с матерью — не из страха, а из уважения. Она была из тех людей, которые вызывают уважение молча, самим своим присутствием.
Внутри дом был маленький, но не тесный. Две спальни, гостиная, совмещенная с кухней, ванная с вечно капающим краном — Алекс уже два года собирался его починить, да все руки не доходили. В гостиной стоял диван, купленный в комиссионке еще до его рождения, — коричневый, с протертыми подлокотниками, но удобный, как старые ботинки. На стене висела фотография бабушки с дедушкой — единственная сохранившаяся, черно-белая, в деревянной рамке. Бабушка на ней смеялась, дедушка смотрел серьезно, как будто уже тогда знал, что жить ему осталось недолго.
Больше фотографий не было — альбом пропал при переезде из старой квартиры, которую Карен снимала до рождения Алекса. Она говорила об этом редко и всегда с той интонацией, какой говорят о потерях, к которым привык.
Отец Алекса ушел, когда мальчику не было и года. Не умер, не попал в тюрьму, не исчез при загадочных обстоятельствах — просто ушел. Собрал вещи в спортивную сумку, поцеловал жену в лоб, сказал «я скоро вернусь» и не вернулся. Карен ждала его три месяца — сначала со страхом, потом со злостью, потом с тем холодным спокойствием, которое приходит, когда надежда окончательно перегорает. На четвертый месяц она собрала его оставшиеся вещи — несколько рубашек, старый свитер, бритву, — сложила в коробку и убрала в подвал. Алекс нашел эту коробку в десять лет и спросил, чье это. Карен стояла у плиты и мешала суп. «Твоего отца», — сказала она, не оборачиваясь. И добавила: «Поставь обратно». Он поставил. Больше они к этой теме не возвращались.
