Рюрик не спал уже третьи сутки. Он сидел в кабинете Филатова при свете единственной свечи, перебирал старые фотографии, письма, дневники. Руки его дрожали, но он не останавливался. Он знал: завтра он поедет в Сибирь. За телом. За наставником. За тем, кого он не успел спасти.
Кирилл спал в соседней комнате на диване, укрывшись шинелью. Мальчик не жаловался — он привык к походной жизни. Рюрик смотрел на него и думал: «Ты — его продолжение. Ты — его надежда. Ты — моя совесть».
Он встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет — серый, холодный, обещающий снег. Где-то там, на востоке, в тайге, на холме за деревней, лежал Филатов. Лежал и ждал. Ждал, когда за ним придут.
Поезд до Сибири шёл четверо суток. Рюрик не выходил из купе, не ел, почти не спал. Кирилл приносил ему чай, хлеб, но он отставлял нетронутым. Он смотрел в окно на проплывающие мимо леса, поля, реки — на ту самую землю, которую Филатов спас ценой своей жизни.
На станции их встретил Кремень. Старый генерал был бледен, опирался на трость, но держался прямо.
— Ваше Величество, — сказал он, опускаясь на колено. — Всё готово. Тело в часовне. Местные не давали его в обиду.
— Встань, — ответил Рюрик. — Веди.
Они поехали в деревню на машинах. Дорога была разбитой, в колдобинах, но император не замечал тряски. Он смотрел на лес, на снег, на небо, и в голове его крутились слова: «Федя, я иду. Прости, что поздно».
Дед Михей встретил их на околице. Старый плотник совсем одряхлел, едва стоял на ногах, опирался на клюку, но глаза его были ясными.
— Ждал, — сказал он. — Знал, что придёте.
— Где он? — спросил Рюрик.
— В церкви. Идите за мной.
Часовня стояла на холме, окружённая старыми соснами. Снег укрывал её крышу, и крест на куполе казался чёрным на сером небе. Внутри было темно, пахло ладаном и сыростью. В центре, на самодельном столе, накрытый белой простынёй, лежал Филатов.
Рюрик подошёл, опустился на колени. Руки его дрожали. Он откинул край простыни — и увидел лицо наставника. Спокойное, умиротворённое, без морщин, которые годами прорезала война. Он казался спящим. Но холодная, восковая кожа и запах, который ни с чем не спутаешь, говорили о том, что это — сон вечный.
— Федя, — прошептал Рюрик. — Я пришёл. Прости, что поздно.
Кирилл стоял рядом, держась за руку отца. Мальчик смотрел на деда и не плакал. Он только сжимал в руке ремень — тот самый, старый, потёртый, который Филатов носил на левой руке тридцать лет.
— Деда, — сказал он, — ты спишь? Проснись.
Тишина. Только ветер выл за стенами да где-то далеко плакал ребёнок.
