Он родился в темноте и в темноте умрёт. Эта мысль пришла к нему не сейчас, когда он лежал, придавленный породой, а давно. Лет в шесть, когда впервые спустился в забой и понял, что солнце — это просто слово. Слово, которое старики произносят шёпотом, как проклятие, а молодые не произносят вовсе, потому что не знают, что оно значит. Тьма была везде. Она была плотной, как вода в старых, брошенных штольнях, и пахла каменной пылью. Иногда ему казалось, что тьму можно резать ножом и есть, как холодную кашу. Но её не едят. Ею дышат.
Он лежал и смотрел в чёрное. Где-то капала вода. Кап. Пауза в десять ударов сердца. Кап. Он считал удары, потому что это помогало не думать о ногах. Ноги были там, под завалом, и он не чувствовал их уже давно. Не чувствовал с того момента, как всё рухнуло. Сначала был звук. Звук, который не спутаешь ни с чем, — такой издаёт сама гора, когда устаёт держать себя на плечах. Потом удар. Пыль, забившаяся в рот, глаза, уши. И потом — эта тишина, которая хуже любого грохота.
Его звали Краг. Имя короткое, как удар молота. Ему было шестнадцать, что у гномов считается почти серединой жизни. Мало кто доживает до сорока. Ещё меньше — до сорока с целыми лёгкими. Отец Крага, Дорн, умер пять лет назад в этом же забое, только на три уровня ниже. Тогда обвалился восточный штрек, и семерых завалило сразу. Тела достали не все — смысла не было. Мать потом целый цикл не могла говорить, просто сидела у холодного очага и смотрела в стену. Её звали Мирра. Она ослепла через год после смерти отца. Глаза выела каменная пыль. Краг помнил, как она, ещё зрячая, держала его за руку и говорила: «Никогда не верь людям». Он тогда не понимал. Теперь понимал.
Он попробовал пошевелить правой рукой. Получилось. Пальцы скребли по холодному камню. Левой — хуже. Что-то давило на плечо, не давая двинуть. Краг глубоко вздохнул, набирая в лёгкие влажный, тяжёлый воздух, и медленно выдохнул. Он знал, что кислорода осталось мало. Знал, что если не выберут в ближайшие часы — конец. Но знание это не вызывало в нём страха. Только глухую, спокойную злость. Злость, которая копилась годами, как вода в старом колодце.
Ему было одиннадцать, когда он впервые увидел человека. Человек пришёл на нижние уровни, чего люди почти никогда не делали. Они предпочитали ждать наверху, у главного входа в гору, где у них была контора. Контора — громкое слово для деревянного сарая с железной крышей. Но для гномов это слово звучало как «храм». Там сидел главный перекупщик. Толстый человек с потными руками и золотыми зубами. Его звали Борво. Гномы между собой называли его Свиньёй, но только шёпотом. Когда он спускался вниз — а спускался он редко, только если партия была особенно крупной, — гномы выстраивались в ряд и опускали головы. Не из уважения. Из страха. Потому что Борво мог уйти к другому клану. И тогда всему клану Крага конец.
