Во рту было совершенно паскудно. Так бывает, если накануне мешал спирт с дешёвым пивом, а под утро решил закусить старой медной монетой.
Я попытался сплюнуть вязкую, ставшую похожей на клейстер слюну, но только измазал подбородок.
Воняло тут знатно и весьма специфически. Кислым застарелым потом, гнильцой, отсыревшим деревом и почему-то ржавчиной.
Лицо намертво прилипло к полу. Левая щека вообще ничего не чувствовала, словно я её напрочь отлежал. Зато под рёбрами… Вот там творился кромешный, ничем не прикрытый ад. Внутри пульсировал тупой, неподъёмно тяжёлый сгусток боли. И стоило только попытаться втянуть носом чуть больше воздуха — этот сгусток мгновенно взрывался тысячей битых стёкол.
Глаза открывать я не стал. На кой чёрт, если башка гудит, как неисправная трансформаторная будка. Надо проверить связь с конечностями. Базовый протокол.
Правая кисть дёрнулась. Скрипнула по грязным доскам, под ноготь тут же больно вошла мелкая щепка. Отлично, работает. А вот левая… Глухо. Висит себе куском замороженного мяса и на команды не реагирует.
Пришлось до крови прокусить губу. Я пялился на левую кисть, пока пальцы наконец не скребанули по грязному полу. Задержка дикая, но связь с телом осталась. Спину, похоже, не отрубило.
Валяться на сквозняке нельзя. Заработаю воспаление лёгких, начну кашлять, а если рёбра всё-таки сломаны, кашлять сейчас — последнее дело.
Я упёрся здоровой ладонью в доски и попытался отжаться.
Боль ударила под дых. Перед глазами погас свет. Воздух выбило из груди с жалким сипом, и я рухнул обратно. Лежал, глотая вонючую сырость, пока багровые пятна не растаяли.
Пришлось ползти. Цепляясь ногтями за щели, я волочил себя к торчащей деревянной ножке, вцепился в засаленное дерево и подтянулся, приложившись коленями о доски. Спина и плечи налились чугунной тяжестью, будто я тащил на себе чужую разгрузку.
Кое-как выпрямился и сразу навалился на толстую, покрытую пылью столешницу, чтобы ноги не подкосились. Дерево под сапогами протяжно хрустнуло — так не хрустит под тем, кто весил столько же, сколько я вчера. Тело было заметно тяжелее прежнего. Столешница под ладонями прогнулась: рука оказалась сильнее той, к которой я привык, и дозировать это усилие я пока не умел.
На краю стола обнаружился глиняный кувшин с трещиной на боку. Пить хотелось зверски.
По привычке я потянулся проверить связь — и поймал себя на движении, которое здесь нечем закончить. Ни сети, ни розетки, ни часов с подсветкой: сальная свеча, кованый гвоздь, доски. Местное железо застряло где-то между сургучом и паровой машиной, и это была первая проверка, которую я провёл в этом мире, — и первая, которая ничего не вернула.
