Жара в Египте не стояла — она работала. Стоит жара где-нибудь в Орехово-Зуеве, в июле, дня три, и все три дня о ней говорят. Египетская жара выходила на смену с рассветом, как грузчик с многолетним стажем, поплёвывала на ладони и до самого заката давила на всё подряд — на автобусы, верблюдов, торговцев с их отполированным до блеска «привет-наташа-халява», на сорок человек экскурсионной группы «Сокровища фараонов, всё включено», бредущей за гидом с той особенной покорностью, с какой бредут только туристы и приговорённые, причём приговорённые хотя бы не платили за это деньги. Воздух тут не вдыхался — он лез в рот сам, горячий, плотный, с песчаной крошкой, и в первый же день становилось понятно, что все фотографии Египта врут. Не в деталях — по существу: на них не видно главного, что этим золотым песком и синим небом невозможно дышать.
Это поняла, среди прочих, и девушка, которую звали — впрочем, как её звали, не имеет ни малейшего значения. Так её не называл уже никто, кроме мамы и банковского приложения. Для остальных двухсот сорока тысяч человек, которым было до неё дело, она была Закатка.
Никнейм родился три года назад, как все удачные никнеймы, случайно. Она тогда снимала закаты — каждый вечер, упрямо, с балкона девятого этажа, — и подписчица с аватаркой-котиком написала: «Ты как моя бабушка с закрутками, только закаты закатываешь». Слово прилипло намертво. И по справедливости: бабушка у Закатки действительно была, и погреб с банками у бабушки был, и каждое лето она с июня по сентябрь стояла над кипящими кастрюлями с лицом полководца, твёрдо зная, что лето надо закатать впрок — иначе зачем оно вообще было. Внучка унаследовала эту веру, поменяв только тару. У бабушки был погреб, у внучки — телефон с черновиками рилсов, и обе не понимали людей, которые позволяют лету просто пройти.
Поэтому Закатка приехала в Египет не отдыхать. Она приехала за контентом.
Так это и называлось — не «отпуск», не «путешествие», даже не «поездка», а контент, и слово это она произносила с той же деловитой хозяйственной серьёзностью, с какой бабушка говорила «закрутки». За шесть дней было закатано: рассвет над морем — двести тысяч просмотров, неплохо для рассвета, по утрам публика злая; верблюд, жующий её соломенную шляпу, — миллион двести, верблюд старался. Из благодарности она купила ему вторую шляпу, и верблюд съел её тоже. Было ещё белое платье на фоне пирамиды с подписью «места силы существуют» — всего сорок тысяч, зато бывший поставил огонёк и ничего не написал. Этот молчаливый огонёк был важнее всех сорока тысяч, хотя признаваться себе в этом было унизительно.
