Снег не умеет торопиться.
Он вообще ничего не умеет — кроме одного: падать. Но делает это с таким достоинством, с такой неспешной, молчаливой серьёзностью, будто каждая снежинка несёт на себе персональное поручение и боится его расплескать. За окном Машиной комнаты снег шёл уже третий час — ровно, густо, без ветра, — и фонарь во дворе, обычно резкий и жёлтый, стал мягким, размытым, укутанным в сияющую пелену, как леденец в обёртке. Двор исчез. Детская площадка тоже пропала. Мир за стеклом превратился в тёплое молоко, в котором медленно тонул фонарь, — и было в этом что-то снотворное, убаюкивающее, такое, от чего хотелось закрыть учебник, лечь на диван и тоже — медленно, бесшумно, с достоинством — уснуть.
Маша не спала. Она делала доклад.
На столе перед ней лежал учебник истории — раскрытый на развороте, который она видела столько раз, что уже не различала. Слева — текст, набранный тем особенным школьным шрифтом, что создан, чтобы глаз скользил, не цепляясь ни за одно слово. Справа — репродукция. Три всадника, в шлемах, с оружием, на фоне холмов и облаков. «В. М. Васнецов. Богатыри. 1898 г.» — гласила подпись. Маша скользнула по ней взглядом — привычно, автоматически, как скользят по обоям, — и повернулась к ноутбуку.
Экран светился мягким голубоватым светом. В строке ввода мигал курсор — терпеливо, ритмично, как метроном.
Маша набрала: «Опиши картину Васнецова „Богатыри" для школьного доклада, 7 класс».
Алиса ответила через четыре секунды.
Маша знала, что ровно через четыре, потому что машинально считала — как считают капли из крана, когда больше нечем заняться. Раз. Два. Три. Четыре. Текст появился целиком — ровный, аккуратный, с абзацами, вступлением и выводом.
«На картине В. М. Васнецова „Богатыри" изображены три былинных защитника земли русской: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович. Центральное место занимает Илья Муромец — он олицетворяет силу и мудрость русского народа. Его взгляд направлен вдаль, рука приложена ко лбу — он зорко всматривается в степные просторы, охраняя рубежи родной земли...»
И так далее. Идеально. Без единой ошибки. Без единой мысли.
Маша выделила текст, нажала «скопировать» и потянулась к чашке. Чай остыл — она это поняла по керамике: горячая чашка греет пальцы, тёплая — терпит прикосновение, а эта была уже прохладной, безразличной, как учебник, доклад, весь этот вечер, в котором не происходило ровным счётом ничего.
Кроме снега.
И ещё собаки.
Собака лежала на ковре у батареи — свернувшись в тугой рыжий бублик, уткнув нос в собственный хвост, — и была самым неподвижным предметом в комнате. Рыжая шерсть поднималась и опускалась — медленно, ровно, — и Маша давно перестала обращать на это внимание, как перестают обращать внимание на тиканье часов. Корги спал. Корги всегда спал, когда она делала уроки, — с тем самозабвенным, абсолютным, почти оскорбительным блаженством, на которое способны только собаки и люди, которым завтра не сдавать доклад.
