Пролог. Та, кого принесло море
Она вошла в этот мир так же внезапно, как южный бриз налетает на раскалённый берег, — без стука, без предупреждения, пахнущая грозой и чужой жизнью.
Никто не видел, как она упала в воду. Наверное, никто и не смотрел. Утро только начиналось: рыбаки вытаскивали сети, чайки дрались за потроха, а старуха Зоя уже разложила на прилавке пучки сушёной мяты и лаванды, и ветер доносил их горьковатый запах до самого причала.
Море сегодня было спокойным — бирюзовым, маслянистым, с лёгкой рябью у самого горизонта. Таким оно бывает только перед долгой жарой, когда воздух застывает и даже чайки кричат лениво, без надрыва.
А потом волны выплюнули её.
Она лежала на мокром песке, в одежде, которой здесь никто не носил, — странный тонкий материал, облегающий тело, и короткие штаны, открывающие длинные бледные ноги. Тёмные волосы разметались по гальке, а в руке она сжимала прозрачную доску с яркой картинкой, которая тускло отражала утренний свет.
Мирон заметил её первым.
Он стоял на галерее маяка, опершись локтями о каменные перила, и пил утреннее вино — кислое, терпкое, единственное, что спасало от тошнотворного чувства пустоты в груди. Браслеты на его запястьях тускло блеснули в лучах восходящего солнца. Он уже три года носил эту тяжесть. Уже почти привык.
Но привыкнуть к тому, что море выносит на берег мёртвых девушек в странной одежде, он не мог.
— Эй! — крикнул он, перегнувшись через перила так резко, что кружка чуть не выскользнула из пальцев. — Эй, ты жива?
Она не шевелилась.
Мирон выругался сквозь зубы, отставил кружку на каменный подоконник и бросился вниз по винтовой лестнице. Ступени скрипели под его босыми ногами, как старые кости. Он ненавидел бегать, ненавидел суету, ненавидел, когда его спокойное утро нарушают.
Он подбежал к ней, присел на корточки, коснулся пальцами её шеи. Кожа была холодной, но пульс — слабый, но был.
— Жива, — выдохнул он и сам удивился тому, как облегчённо это прозвучало.
Она закашлялась. Изо рта хлынула вода — солёная, с примесью песка, и она судорожно вдохнула воздух. Глаза распахнулись — тёмные, испуганные, а потом она заговорила.
— Где я? — голос был хриплым, но требовательным. — Что за… — она огляделась по сторонам, и её лицо вытянулось. — Это что, Крым? Я в Крыму?
Мирон нахмурился.
— Ты в Тавриде, — сказал он медленно, как говорят с ребёнком или сумасшедшей. — На южном побережье Тавриды. Ты что, не знаешь?
Она посмотрела на него так, будто он только что сказал, что земля плоская.
— Таврида… — повторила она. — Так называют Крым в древности. Но сейчас же… — она замолчала, вглядываясь в его лицо. — Вы что, в историческом костюме? Или это съёмки?
