Пролог Имя, которого не стало
В эту ночь в башне Черного крыла не зажгли ни одной свечи. Огонь мешал старым обрядам: он был слишком живым, слишком честным, слишком упрямым. Он бросал тени туда, где род Морвэн предпочитал видеть пустоту, и потому вместо свечей в брачном зале горели чаши с черной солью.
Соль не давала света. Она только тлела по краям серебряных блюд, будто в камень втерли пепел и заставили его дышать. Женщина в черном покрывале стояла перед зеркалом без отражения и старалась не смотреть на дверь.
За дверью ждали мужчины рода, архивариусы, двое немых слуг и глава Черного крыла — ее муж, которого она успела увидеть за день до свадьбы и больше не ждала увидеть человеком. Он говорил с ней вежливо. Это было хуже грубости.
Грубость оставила бы хоть какое-то место для сопротивления, а вежливость в этом доме служила тонкой тканью, которой прикрывали нож. Покрывало тяжело лежало на голове, спускалось до груди, цеплялось за губы тонкими нитями. Его вышили не цветами и не птицами, как полагалось невесте, а мелкими черными крыльями, каждое из которых было раскрыто наполовину. Недолет. Недосказанность. Недожитая жизнь.
В зеркале перед ней не было лица. Только пустой темный овал, где должны были отражаться глаза. Когда женщину привели сюда, старшая архивариус сказала, что зеркало показывает не плоть, а место в памяти рода.
Если отражение не появляется, значит, место еще не принято. Она тогда спросила:
— А если оно так и не появится? Архивариус посмотрела на нее с такой мягкой жалостью, будто отвечала ребенку, который спросил, можно ли отказаться от зимы.
— Тогда род сам решит, что оставить от вас. Теперь женщина понимала: это был не ответ. Это было предупреждение.
Ее звали не так, как запишут в книге. В брачном договоре стояло имя, выбранное опекуном, удобное для печатей, выкупа и придворных поклонов. Муж произнес его у алтаря без запинки, так же ровно, как произнес бы название земли, купленной вместе с лесом и мельницей.
Но настоящее имя она получила от матери, умершей до того, как дом Черного крыла прислал сватов. Мать шепнула его ей в детстве над чашкой с горячим молоком, когда девочка болела и думала, что не переживет ночь. «Имя — это то, что остается, когда у тебя забрали все остальное», — сказала мать.
Тогда она не поняла. Теперь понимала слишком поздно. За дверью тихо ударили посохом в камень. Один раз. Пора. Женщина подняла руку к горлу.
На шее лежала брачная цепь: черное золото, холодное, как вода в заброшенном колодце. Цепь подарил ей муж перед обрядом и даже сам застегнул. Его пальцы не дрогнули, когда коснулись ее кожи.
