ЗАВЕТ ГРОМОВЕРЖЦА
Часть I. Дыхание Нави
Воздух на вершине Кудеяровой горы был тяжелым, соленым от пота и горьким от дыма жертвенных костров. Пахло паленой шерстью, растопленным бараньим жиром и скорым, еще не пролившимся дождем, который висел над миром душным свинцовым покрывалом. Здесь, на высоте, где вековые сосны цеплялись корнями за голые камни, время словно текло медленнее, застревая в расщелинах, как болотный туман.
Велимира стояла у самого края обрыва, вцепившись скрюченными пальцами в костяное навершие своего тисового посоха. Старость давно поселилась в ее суставах, отзываясь тупой ноющей болью на каждую перемену погоды, но сегодня кости ныли иначе — глухо, глубоко, словно сама земля под ее ногами дрожала от подступающего страха. Единственный зрячий глаз жрицы, подернутый седой пленкой катаракты, был устремлен на восток, туда, где небо уже окрасилось в гнилостный, чернильно-фиолетовый цвет. Там, за кромкой вековых дубрав, рождалась буря. Но буря эта шла не из Прави. Она поднималась из бездонных болот Нави — из тех мест, куда живым ходу не было, откуда тянуло гнилым багульником, мертвой водой и сырым сыто-сладким запахом разложения.
— Кромка трещит, — прошептала Велимира, и ее беззубый рот выдохнул струю сизого пара. — Духи Чернолесья больше не поют. Они воют, как побитые псы, забившись в самые глубокие норы.
Позади нее безмолвно стояли младшие волхвы. Они были молоды, их длинные русые волосы, еще не тронутые сединой, развевались на пронизывающем ветру, но на их лицах не было юношеского задора — лишь серый, как пепел, испуг. Их пальцы, привыкшие перебирать жертвенные зерна и вырезать руны на бересте, судорожно сжимали края шерстяных плащей. Они знали, зачем поднялись сюда в эту ночь. Они пришли свидетельствовать конец старого согласия.
Небо разорвало. Но молния, ударившая в древний каменный идол, не принесла света. Она была черной, тяжелой, как жидкое железо, и на мгновение ослепила Велимиру, выжегши в ее слабеющей памяти остатки земных образов. Скалы содрогнулись с таким грохотом, будто великаны начали ломать хребты земли. Идол из мореного дуба, простоявший здесь три сотни лет, с сухим трубным треском раскололся надвое, и из его дымящегося нутра на серый сланец горы ступила нога.
Он не спустился с облаков. Он буквально соткался из грозового воздуха, запаха озона и каленой стали.
Перун был огромен — на полторы головы выше любого из велетов, когда-то ходивших по этой земле. Его доспехи, скованные Сварогом из небесного рудного железа, тускло мерцали в полумраке, издавая низкий, рокочущий гул, от которого у смертных закладывало уши и зубы начинали крошиться от вибрации. На его плечи была наброшена тяжелая шкура исполинского волка, пахнущая звериной яростью, порохом и сырой тайгой. Глаза громовержца горели ровным, расплавленным блеском красной меди, а из-под тяжелого бронзового шлема струились густые, жесткие волосы цвета грозовой тучи. Капли дождя испарялись, едва коснувшись его металлических наплечников, поднимаясь тонкими струйками пара.
