Запястье Адриана Коша светилось ровным зелёным, и это было первое, что он видел каждое утро — ещё до потолка, ещё до собственных рук, ещё до того, как сознание успевало вспомнить, кто он и где находится.
Свет шёл изнутри, из-под кожи, из тонкой нити импланта, вживлённой туда двадцать девять лет назад, в день его восемнадцатилетия, как вживляли каждому в этот день, по всей территории Континуума, без единого исключения. Зелёный означал «бессрочно, занят». Зелёный означал, что государство по-прежнему находит его полезным и потому, пока что, позволяет ему дышать. Адриан лежал неподвижно и смотрел на это свечение, пока оно не размывалось перед глазами в мутное пятно, и думал — без всякого чувства, как думают о погоде или о цвете стен, — что вот и ещё одно утро, в которое он не умрёт. Мысль приходила и уходила, не оставляя следа. Она приходила каждое утро. Двадцать девять лет подряд.
Он не помнил уже, когда эта мысль перестала его пугать. В юности — да, в юности зелёный свет был как амулет, как обещание, и просыпаться было радостно, потому что зелёный значил будущее. Потом радость стёрлась, как стирается всё, к чему привыкаешь, и осталась просто констатация. Жив. Занят. Можно вставать. А ещё позже, в какой-то год, который он не сумел бы назвать, к констатации примешалось что-то новое — едва ощутимое, на самом дне, такое, чего он сам себе не позволял называть словами. Что-то вроде разочарования. Будто каждое утро, видя зелёный, он на долю секунды успевал понадеяться, что увидит другой цвет, — и каждое утро эта надежда оказывалась обманутой. Но это было так глубоко и так стыдно, что он научился не доходить до этого дна. Он просыпался, видел зелёный, отмечал: жив, — и вставал. Пол был холодным.
День, когда ему вживили нить, Адриан помнил плохо — так, как помнят то, что было слишком давно и слишком у всех. Восемнадцать лет. Большой зал, очередь таких же восемнадцатилетних, всех в один день, потому что вживляли по дате рождения, и кто родился в этот день, тот в этот день и получал нить, без отсрочек, без исключений. Их вели по одному за матовую перегородку, и каждый выходил оттуда с тонкой свежей припухлостью на запястье и с зелёным светом под кожей, и лицо у каждого было одинаковое — растерянное и торжественное разом, лицо человека, которого только что приняли в число живущих. Им говорили, что это праздник. Совершеннолетие. День, когда государство признаёт тебя своим, берёт под опеку, даёт тебе место, труд, будущее. Многие и вправду радовались — Адриан помнил, что и сам радовался, что нить под кожей казалась ему тогда не поводком, а знаком отличия, пропуском в настоящую жизнь. Им не объясняли — да они и не спрашивали, — что нить делает ещё, кроме того что светит зелёным. Про вторую её способность — про то, что хранится в ней свёрнутым, дремлющим, до поры, — узнавали потом, постепенно, не от государства, а от жизни: видели на улице первое янтарное запястье, первое красное, первую трансляцию на площади, — и понимали, медленно, что амулет, который им вживили в праздник, имеет и оборотную сторону. Но к тому времени нить уже срасталась с телом так, что становилась его частью, и вынуть её было нельзя, и оставалось только одно — трудиться, чтобы она спала. Праздник оборачивался пожизненной службой, но так плавно, так незаметно, что и придраться было не к чему: ведь никто не обманывал прямо, просто кое-чего не договаривали, а додумать никто не торопился, потому что додумывать было страшно и непродуктивно.
