Туман в Сент-Этьен-дю-Мон не просто стелился по земле - он дышал. Тяжелый, влажный, пропитанный запахом прелой листвы и застарелого камня, он обволакивал могильные плиты, превращая кладбище в лабиринт из призрачных теней. Я стояла у края разверстой ямы, и холод пробирался под черное кружево моего платья, жадно кусая кожу. Этот холод был мне знаком. Он жил внутри меня столько, сколько я себя помнила, - тихий, немеющий зверь, свернувшийся в клубок у самого сердца.
Священник что-то бормотал. Его голос, бесцветный и сухой, как шуршание пергамента, тонул в серой дымке. Он не знал женщину, которая лежала в этом гробу. Для него Елена была лишь очередной прихожанкой, тихой вдовой с окраины Парижа. Он не видел, как по ночам она зажигала свечи из черного воска и шептала заговоры на языке, от которого у обычного человека пошла бы кровь из ушей. Он не знал, что ее руки, теперь холодные и неподвижные, умели смешивать яды, способные усыпить бога, и латать раны, которые должны были стать смертельными.
Она была моей защитой. Моей тюрьмой. Моим единственным якорем в мире, который я не понимала. А теперь она уходила в землю, оставляя меня один на один с пустотой.
Я чувствовала на себе взгляды немногих присутствующих. Несколько соседей, пришедших из приличия, и пара бродяг, надеявшихся на поминальный обед. Но был кто-то еще. Тень за тисовым деревом, чуть более плотная, чем туман. Мои чувства - обостренные, неестественно чуткие - улавливали чужое присутствие. Запах озона и старой запекшейся крови. Запах хищника, который не спешит, потому что знает: добыче некуда бежать.
Я поправила вуаль. Тонкая ткань неприятно щекотала щеки, скрывая мои глаза - слишком яркие, слишком янтарные для обычного человека. В моменты волнения зрачок грозил превратиться в узкую вертикальную щель, и я прикусила губу, чувствуя на языке металлический привкус. Кровь. Моя собственная кровь всегда казалась мне слишком горячей, почти кипящей. Она пульсировала в висках тяжелым молотом, отсчитывая секунды до момента, когда всё изменится.
- Прах к праху, - выдохнул священник, и первый ком земли глухо ударился о крышку гроба.
Этот звук отозвался во мне физической болью. Я шагнула вперед, игнорируя недоуменные вздохи старух. Мои пальцы в черных шелковых перчатках коснулись холодного, влажного дерева. Елена всегда говорила: "Изольда, никогда не оставляй долгов мертвым. Они приходят за ними в самый неподходящий момент".
Я закрыла глаза, позволяя своему внутреннему зрению скользнуть сквозь дерево. Там, в тесноте обитого атласом ящика, лежала та, кто называла себя моей матерью. Но даже сейчас, в посмертии, она что-то скрывала. Я чувствовала странную вибрацию, исходящую не от ее тела, а от ткани ее погребального платья. Что-то чужеродное. Что-то, чего не было там, когда я закрывала гроб в морге.
