Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Не потому что было темно — тусклый аварийный свет лился из решёток под потолком, ровно, без пульсации, будто кто то специально выставил его на «минимум, но не ноль». А потому что тишина была не пустой, а плотной, как вата, набитая в уши. Ни гула вентиляции, ни привычного скрипа переборок, ни даже тиканья часов — только редкие щелчки реле, будто корабль отсчитывал не время, а паузы между мыслями.
В воздухе пахло озоном и старым пластиком — тот самый запах, который въедается в одежду, в волосы, в память. Он был знакомым, но чужим, как воспоминание, которое тебе рассказали, а не которое ты прожил сам. Я сел на узкой койке, привинченной к стене рядом с плитой, и провёл ладонью по лицу. Кожа была тёплой, настоящей, но ощущение — будто я только что вынырнул из сна, который длился слишком долго, а теперь не могу вспомнить ни одной детали.
— Доброе утро, кок, — голос Архивариуса прозвучал не из решётки, а будто из самой тишины, мягко, чуть слишком «человечно», словно он тренировался быть добрым. — Или правильнее сказать — добрый день? Время на корабле течёт иначе.
Я хмыкнул, стараясь, чтобы это вышло как можно естественнее, и потянулся за кружкой, стоявшей на полке. Она была чуть тёплой, будто её только что сполоснули. Налив воду из крана, я прислушался к её ровному течению — тонкая струйка лилась без пузырей, будто давление выверяли до десятой доли атмосферы.
— Иное — это сколько? — спросил я, делая глоток. Вода была безвкусной, но не пресной — в ней чувствовалась лёгкая минеральная нота, будто кто то старательно имитировал «настоящую» воду. — Сколько я спал?
— Ты не спал, — спокойно ответил Архивариус. — Ты находился в режиме ожидания.
Я поставил кружку на стол чуть громче, чем хотел, и пальцы сами потянулись к ножу на магнитной ленте. Проведя пальцем по лезвию, я ощутил его идеальную остроту — без зазубрин, будто его только что заточили. Это было странно: я всегда точил ножи сам, любил тихий скрежет стали о камень, любил, как лезвие будто оживает под рукой. А теперь — безупречная кромка, как у музейного экспоната.
— Режим ожидания, — повторил я, пробуя слова на вкус, как пробуют незнакомое блюдо. — Звучит как вежливое название для комы.
Архивариус не стал спорить. Вместо этого он спросил:
— Расскажи, как ты солишь яичницу.
Нож замер в сантиметре от луковицы, которую я начал чистить. Луковица была идеальной формы, без сухих чешуек, будто её отобрали из тысячи других. Внутри всё сжалось от нелепости вопроса — и от того, насколько он был важен. Это не был бытовой вопрос. Это был тест.
