Глава 1. Проснуться в сорок первом
Смерть была синей.
Не метафорой, не поэтическим образом – именно цветом. Холодным, электрически-синим, разлившимся по краям зрения, когда асфальт вдруг перестал быть опорой, а мир сложился пополам вместе с кабиной грузовика. Удар, хруст, который он даже не услышал, а скорее понял телом, и последняя мысль – такая дурацки-бытовая, неуместная: «А я ведь так и не починил этот чёртов смеситель».
Алексей Горелов умер в 2024 году на трассе М-4, когда фура с прицепом, гружёная стройматериалами, решила внезапно сменить ряд. Ему было тридцать два года. Он работал аналитиком в оборонном НИИ, носил очки с тонкой оправой, по выходным играл в страйкбол и мог наизусть перечислить все танковые дивизии Вермахта, участвовавшие в операции «Барбаросса». В компании друзей эту его странную, не по возрасту глубокую увлечённость историей Великой Отечественной называли «хобби деда», и Горелов не обижался – он действительно вырос на рассказах прадеда, дошедшего до Берлина и потерявшего подо Ржевом ногу.
Он умер, не успев испугаться.
А потом – открыл глаза.
Сначала был звук. Монотонный, надсадный, металлический – где-то совсем рядом, над ухом, будто кто-то водил железкой по ребристому листу. Потом запах: махорка, машинное масло, прелый брезент и… странный, сладковато-приторный дух карболки, которым в старых фильмах всегда пахло в казармах.
Веки не слушались. Он попытался поднять руку, чтобы потереть лицо, и почувствовал, что лежит на чём-то жёстком, узком, прогибающемся под спиной. Койка. Деревянные планки впиваются в лопатки.
– Господи, да очухался наконец, – произнёс кто-то справа голосом, прокуренным до состояния наждачной бумаги. – Горелов, ты живой? А то я уж думал, вези тебя на санчасть.
Горелов.
Он открыл глаза.
Над ним склонялось лицо: молодое, с резкими скулами, рыжеватыми усами и глазами того особенного, выцветшего от бессонницы и постоянного ветра голубого цвета, какой бывает только у людей, долго живущих в полях. Пилотка сбита на затылок, гимнастёрка расстёгнута у ворота, на шее – тощий, выгоревший подшлемник.
– Чего смотришь? Контузило, что ли? – нахмурился рыжий. – Я тебя, между прочим, вторые сутки трясу. Вчера на учениях ты как рухнул с бруствера, так и лежишь пластом.
Учения.
Горелов медленно, словно деревянными, чужими пальцами ощупал лицо. Острые скулы – не свои, мягкие. Кожа грубая, с небритостью. Он перевёл взгляд вниз: гимнастёрка защитного цвета, на ремне портупея, на левом боку – кобура. Кожаная, потёртая до блеска на углах. Руки – чужие руки, с широкими ладонями, коротко обрезанными ногтями, с въевшейся в складки пальцев пылью.
