Дождь шёл третью неделю. Дорогу развезло так, что копыта лошадей увязали в грязи по бабки, а колёса экипажа оставляли глубокие колеи, которые тут же заполняла рыжая вода. Лорд Лео Колдвелл смотрел на эту воду, на серое небо и на чёрные мокрые стволы деревьев, и думал о том, что похороны отца прошли слишком тихо. Отпевание закончили за двадцать минут. Священник торопился, потому что у него болела нога, и он боялся, что мост через реку смоет. Мост не смыло. Но Лео запомнил лицо отца в гробу — жёлтое, как старый пергамент, и совершенно спокойное, будто смерть была единственным делом, которое не требовало подписей.
Теперь он ехал в поместье, которое принадлежало его семье триста лет. Он никогда там не был. Отец увёз его в столицу, когда Лео было пять, и с тех пор они жили на съёмных квартирах, а поместьем управляли другие люди. «Зачем нам туда ехать? — говорил отец, когда Лео спрашивал. — Там всё работает. Есть управляющий. Есть совет. Они присылают отчёты». Отчёты действительно приходили. Раз в год. Толстые папки в серых картонных обложках, перевязанные бечёвкой, которую отец никогда не развязывал. Папки просто лежали в библиотеке, накапливая пыль, и когда отец умер, их набралось сорок семь штук.
Лео взял их с собой. Вернее, приказал упаковать в отдельный сундук, и теперь этот сундук трясло на ухабах где-то позади, в обозе. Ему казалось, что в этих папках что-то важное. Ему было двадцать три года, он только что похоронил отца, и ему хотелось разобраться в делах семьи. Он думал, что это просто. Нужно просто прочитать бумаги, понять, откуда берутся деньги и куда уходят, а потом что-то решить. Он не знал тогда, что «прочитать бумаги» — это приговор. Что с этого начинается плесень. Вернее, она начинается раньше. Но в тот момент, когда ты берёшь первую папку и развязываешь бечёвку, ты уже ступаешь на её землю.
Экипаж дёрнулся и встал. Кучер выругался сквозь зубы, слез с козел и пошёл смотреть колесо. Лео откинул кожаный полог. Пахло мокрой шерстью, конским потом и гнилью — тем особенным запахом осеннего леса, когда листья уже опали, но ещё не превратились в землю, а лежат мокрым ковром и медленно гниют, выделяя кислый, сладковатый дух. Этот запах напомнил ему о чём-то, но он не мог вспомнить о чём. Может быть, так пахло в подвале их столичного дома. А может, так пахло от отца в последние месяцы — сладко и затхло, как от старой книги, которую забыли на окне под дождём.
— Милорд, — сказал кучер, появляясь у окошка. Лицо у него было красное и мокрое, не поймёшь, от дождя или от пота. — Тут такое дело. Мост через Овражий ручей подгнил. В прошлом годе ещё крепкий был, а сейчас доски ходуном ходят. Я бы не рискнул. Можно в объезд, через Мельничный брод, но это крюк в три мили, и там глина, можем до темноты не управиться.
