Теплый ветер, пахнущий дегтем, речной сыростью и пряностями с Гостиного двора, врывался в распахнутое окно картографической светлицы. Марфа склонилась над широким дубовым столом, ее тонкая кисть с соболиным волосом замерла в миллиметре от поверхности пергамента. На нем уже лежали изгибы Москвы-реки, очертания Кремля, лабиринты Китай-города. Но она видела больше. Всегда видела больше. Когда пальцы касались старой бумаги или выделанной кожи, когда взгляд скользил по начерченным линиям, из глубин сознания всплывали образы: не то, что есть, а то, что было. Шум давно отгремевших сражений у стен Белого города, шепот заговоров в боярских палатах, тени давно истлевших деревьев на месте нынешних улиц. Она научилась этому видению, как учатся читать, – медленно, с трудом, со страхом. Страх не прошел. Он лишь притаился, как зверь в клетке, у самого сердца. Сегодня ей предстояло завершить особый заказ – детальную карту окрестностей новой столицы, Санкт-Питер-Бурха, для одного из светлейших князей, круживших у трона. Пергамент для этой работы прислали особый, небывалой тонкости, почти прозрачный, молочного оттенка. Говорили, его изготовил в своей тайной лаборатории алхимик-немец, состоявший на службе у князя. Марфа разгладила лист ладонью. И мир перевернулся.
Не было привычного погружения в слои прошлого. Вместо этого светлица дрогнула и поплыла. Краски со стола взметнулись в воздух вихрем. Она зажмурилась, но видение было не снаружи, а внутри. Перед ее мысленным взором пронеслась, будто гонимая ураганом, будущая панорама Петербурга. Не стройка, не болота с частоколами, а величественный гранитный город, которого еще не существовало. Разводные мосты над темной водой, острые шпили, увенчанные корабликами, бесконечные фасады вдоль прямых, как стрела, проспектов. И тут же, наложившись на это великолепие, другие картины: пожар, охвативший целый квартал, наводнение, смывающее дома в ледяную пучину, и… тень. Огромная, бесформенная тень, ползущая по городу с севера, из-за края карты. От нее исходила тишина, густая и мертвая. Марфа вскрикнула и отдернула руку, как от огня. Кисть упала, оставив на полуботине кляксу алой краски, похожую на свежую кровь. Она дышала прерывисто, упираясь ладонями в край стола. Дар изменился. Пророс в будущее. И принес с собой нечто ужасное.
Князь Алексей Волынский, чей герб – вздыбленный единорог – был оттиснут на кожаном футляре для пергамента, слушал ее с каменным лицом. Они сидели в его кабинете, уставленном диковинными европейскими приборами и заставленными книгами на непонятных языках. Воздух пахло старым пергаментом, ладаном и холодным честолюбием. Марфа, опустив глаза, рассказывала не все. Только то, что можно было выдать за интуицию искусного картографа, за внимательное изучение грунтов и течений. О тени не сказала ни слова. «Нестабильные грунты на Васильевском острове, милостивый князь, – голос ее звучал чужим, – здесь в половодье может быть опаснейший размыв. А здесь, на месте, которое, по слухам, предназначено для Адмиралтейства… ветра с залива такие, что любой пожар станет пожаром всего города». Волынский медленно потянул перстнем с темным сапфиром по рукояти кинжала, лежавшего на столе. «Любопытно, – произнес он наконец. – Очень любопытно. Твои наблюдения… совпадают с некоторыми моими собственными опасениями. И противоречат планам других». Он пристально посмотрел на нее. Взгляд был тяжелым, испытующим, словно он взвешивал не только ее слова, но и саму ее душу. «Я пришлю тебе новые материалы. Карты шведские, старинные, еще до Ниеншанца. И кое-что из архивов Разрядного приказа. Ты изучишь их и сделаешь для меня… особую карту. Карту возможностей». Марфа почувствовала ледяной укол в груди. «Каких возможностей, ваша светлость?» Волынский усмехнулся беззвучно. «Возможностей для России. И для тех, кто способен эти возможности увидеть. Царь Петр Алексеевич тяжело болен. Дерево, под которым мы все росли, скоро может пасть. А когда падает большое дерево, летит много щеп. Хорошо бы знать, в какую сторону». Когда Марфа вышла на залитый солнцем кривой московский переулок, ее била мелкая дрожь. Она поняла. Ее дар, ее проклятие, уже стало монетой в игре за престол. И отказаться было нельзя. Отказавшихся от игры князь Волынский, как шептались в городе, отправлял в гораздо более далекие путешествия, чем от Москвы до Петербурга.
