Море за бортом «Атласа-7» было черным, как битое стекло.
Алексей Воронов стоял у панорамного окна смотровой галереи и смотрел, как волны лижут бетонные опоры платформы. Где-то там, внизу, под тремястами метрами ледяной воды, начинался континентальный шельф. А здесь, на поверхности, в корпусе из композитной стали и армированного пластика, размещалась самая секретная нейрохимическая лаборатория корпорации «НейроКон».
Часы на стене показывали 23:47.
Он ждал, когда профессор Ковальски закончит возиться с калибровкой. Старый поляк, несмотря на возраст, любил делать все сам. Воронов не спорил. После трех лет работы под началом Ковальски он усвоил: профессор прав в девяноста семи случаях из ста, а в оставшихся трех его интуиция оказывается точнее любых расчетов.
– Алексей, иди сюда, – голос Ковальски раздался из динамиков, сухой и деловитый. – Мы начинаем.
Воронов отлепился от окна и прошел в центральный зал.
Зал был похож на операционную, спроектированную безумным архитектором-конструктивистом. Две кресла-капсулы, соединенные пучками оптоволоконных кабелей, напоминали пауков, сплетенных в смертельной схватке. Над ними мерцали голографические панели с нейрокартами, окрашенными в тысячи оттенков синего и фиолетового. Воздух пах озоном, стерильностью и чем-то еще – едва уловимым запахом нагретого металла.
Ковальски уже лежал в левой капсуле, застегивая ремни на груди. Его лицо, изрезанное морщинами, в синем свете приборов казалось высеченным из мрамора.
– Ты уверен, что хочешь сделать это без наблюдателей? – спросил Воронов, опускаясь в соседнее кресло.
– Я всегда уверен, – Ковальски даже не открыл глаз. – Протоколы писала команда юристов, а не ученых. Если мы будем каждый раз спрашивать разрешения у комитета по этике, мы умрем раньше, чем узнаем правду.
– Правду о чем?
Ковальски на секунду замолчал, и Воронову показалось, что он сейчас откроет глаза и скажет что-то важное. Но профессор лишь усмехнулся:
– О том, как работает память, конечно. А ты о чем подумал?
– Ни о чем, – соврал Воронов.
Он не любил эти ночные эксперименты. Не потому, что боялся нарушить инструкции. Просто каждый раз, когда он подключался к системе «Архив», у него возникало странное чувство, что он залезает в чужой сейф, зная, что внутри может оказаться вовсе не то, что написано на этикетке.
– Готов, – сказал Ковальски. – Запускай синхронизацию.
Воронов глубоко вздохнул и коснулся сенсорной панели на подлокотнике.
Первое, что он почувствовал – холод.
Не физический холод, не тот, что пробирает до костей, а холод памяти, который вжимает в реальность с такой силой, что на секунду забываешь, где твое тело, а где – чужое воспоминание.
