Он проснулся от тишины.
Не от отсутствия звуков – от их правильности. Ветер шевелил траву ровно настолько, насколько должен. Птицы перекликались без тревоги. Мир работал. И это было неправильно.
Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, проверяя себя так, как привык за последние месяцы.
Тело – на месте.
Боль – присутствует.
Холод – ощущается.
Имён – почти нет.
Это было новым.
Раньше имена либо резали, либо тянули, либо давили фоном. Теперь они ощущались как далёкий шум, который можно выключить, если сосредоточиться. Не исчезли – отодвинулись.
Он сел и посмотрел на свои руки.
Пальцы были тонкими, ссадины на костяшках подсохли, ногти грязные. Обычные руки. Но ощущение от них было странным – как от инструмента, которым давно пользуешься и вдруг понимаешь, что он начал подстраиваться под тебя.
– Не надо, – сказал он тихо.
Слова прозвучали вслух неожиданно чётко. Он редко говорил теперь – не потому что не мог, а потому что каждое слово фиксировало его в мире чуть сильнее, чем хотелось.
Он встал и огляделся.
Небольшая ложбина, высокая трава, редкие камни. Он уснул здесь на рассвете, не выбирая место – просто потому, что тело решило, что можно. Это тоже было новым. Раньше он всегда решал сам.
Он сделал шаг – и замер.
Что-то внутри откликнулось. Не тревогой. Привычкой.
Он прислушался к себе и понял:
он знает, как здесь идти.
Не потому что бывал здесь раньше.
Потому что заимствованное имя оставило след.
Не звук.
Не образ.
Навык.
Он медленно прошёл несколько шагов, проверяя ощущение. Ноги сами выбирали устойчивые места, тело чуть раньше реагировало на неровности, чем разум успевал подумать. Это было удобно. Слишком.
– Вот как, – сказал он.
Имя не ушло полностью. Оно растворилось, но оставило после себя структуру – способ двигаться, способ оценивать расстояние, способ принимать решение без сомнения.
Он остановился и закрыл глаза.
В памяти всплыл человек с ножом. Не лицо – ситуация. Угроза. Выбор. Резкий, окончательный.
И… ничего.
Ни сожаления.
Ни отвращения.
Ни облегчения.
Только факт.
– Это плохо, – сказал он вслух.
Он заставил себя вспомнить не событие, а момент до. Колебание. Секунду, когда ещё можно было не делать. Это далось с трудом, но он удержал это ощущение, как держат камень в ладони, чтобы не забыть его вес.
– Я ещё здесь, – сказал он себе. – Пока.
К полудню он вышел к дороге. Узкой, старой, почти забытой. По ней редко ходили – и это чувствовалось. Имена здесь были негромкие, неуверенные, как у тех, кто не ждёт, что их заметят.
Он пошёл вдоль дороги, не выходя на неё полностью.
