ПРОЛОГ. В КОТОРОЙ ГОРОД ПРОСЫПАЕТСЯ, НО НЕ ГОВОРИТ ОБ ЭТОМ ВСЛУХ
Каждый город умеет молчать. Москва научилась молчать лучше всех — она целует веками и не проговорилась ни разу.
Город просыпается раньше, чем люди. Точнее, люди считают, что они просыпают город, но это глубокое заблуждение, в котором виноват исключительно будильник, а будильнику вообще нельзя верить — он продажный, он работает за батарейки.
Москва поднималась вместе с первым трамваем, ещё до того, как рассвет прокрался на набережные с мокрыми лапами, обнюхивая парапеты, как собака, которая вернулась с прогулки и проверяет, не подложили ли ей чего нового в миску. Трамвай звякнул, звякнул одобрительно — контакты в порядке, рельсы холодные и честные, ничего подозрительного. Ранняя бабушка с тележкой пересекла дорогу на красный, потому что бабушки не считают светофоры частью своей реальности — они считают их навязчивой идеей городского транспорта, и, надо сказать, в какой-то степени они правы.
А потом город вздохнул.
Тот, кто стоял бы в это время на Боровицком холме, высоко, где ветер пахнет медью и старыми чертежами, мог бы заметить, как этот вздох прошёл по стенам Кремля — не как дрожь, а как проверка пульса. Как по мостам, по площади, по тоннелям метро, где ещё не проснулись вагоны, а только вентиляция тянула прохладу из-под земли, словно заглядывая в погреб за долголетней наливкой. Как по старым домам в Замоскворечье, где за окнами на подоконниках стояли герани-долгожительницы, пережившие несколько исторических эпох и, по слухам, одну революцию — с той стороны, с которой выгоднее.
Москва проверяла себя. Так проверяют Сеть: устойчивость узлов, целостность пакетов, отсутствие утечек. Город был прозрачным, отлаженным, работающим. И город был одинок — так одинок, как бывает только автомобиль на огромной пустой парковке в три часа ночи, которому никто не сказал, что шины надо менять, а он всё стоит и ждёт, когда наступит утро и дадут знак.
На Кремлёвской набережной, в тени стены, где асфальт старше некоторых государств, стояла женщина. Её никто не видел, потому что она этого не хотела. Она была частью сумерек той поры, когда ночь уже сдалась, а день ещё не оформил документы, — и в этом промежутке она чувствовала себя совершенно как дома. Когтистая. Тёмная. Тихо-певучая, как провод под напряжением.
— Ну, здравствуй, — сказала она ноющему небу. — Я снова здесь.
Никто ей не ответил. Она и не ждала ответа. Она просто вернулась после долгой отлучки — такой долгой, что даже стены успели забыть её имя, а то, что не стены, а город, уже начало подозревать, что она вообще никогда не существовала.
