И было слово «море» — темно и сладко, яко мёд, и древнее самой земли. И вложил Господь в уста девичьи песнь, которой не знал никто из живущих, ибо песнь та была написана не на языке людей, а на языке того, что под водою.
Из «Хроники воды». Лист первый.
I. О составителе и о том, как рукопись нашла его
Составитель не искал эту рукопись. Она нашла его — так, как находят летом на берегу вещи, которых никто не терял: тесло без топора, детский башмачок, письмо, написанное рукой, которой давно нет на свете.
Ему было семьдесят четыре года. Он провёл жизнь, переписывая чужие святыни: старые часословы, синодики, жития святых, чьи имена стёрлись, как имена на могильных плитах. Он думал, что за столько лет научился отличать бумагу, на которой лежит благодать, от бумаги, на которой лежит просто время. Он ошибался.
Он был в Навьей-Губе по поручению Общества любителей древностей — делал снимки и копии для архива, пока церковь на берегу ещё стояла, а не рассыпалась в море окончательно. Часовня, которую читатель увидит дальше в этой книге, стояла на скале над обрывом, и море грызло её основание, как собака грызёт кость. Священник, отец Варфоломей, встретил его без охоты: он был из тех людей, которые пускают постороннего в дом, только чтобы он скорее ушёл.
Ризница была заперта, и Составитель не удивился: в приморских сёлах от чужих запирают всё, даже воздух. Но когда священник отомкнул замок и он вошёл, он почувствовал то, что нельзя передать словами, — ощущение, что в комнате кто-то уже был, ждал его, дышал, не желая быть услышанным. Воздух пах солью, хотя до моря было шагов пятьдесят и окна были заколочены. А потом он увидел сундук — и всё, что случилось потом, случилось не потому, что он был любопытен. Сундук был не заперт. Это была первая странность, которую он заметил: в запертой наглухо ризнице, где пыль лежала ровным слоем на всём, сундук стоял с поднятой крышкой, а подле него на досках пола — мокрые следы. Следы босых ног. Они вели от сундука к стене и там обрывались, как будто человек, стоявший здесь, не вышел в дверь, а растворился, или вошёл в стену, или был только наполовину и не дотянул ногу.
Он не хотел верить собственным глазам. Он был врачом по образованию, он знал, как обманывает зрение в полутьме, как пыль сворачивается в узоры, как трещина в доске кажется шагом. Он сказал себе это тогда — и всё равно не нашёл в себе силы прикоснуться к следам. Он обошёл их, как обходят яму, и открыл сундук.
Внутри лежала бумага. Много бумаги — грубая, жёлтая, края подточены, как будто их ели не черви, а солёная вода. Рукопись была исписана тем мелким, беглым почерком, каким пишут люди, привыкшие записывать тайком и быстро. Он взял верхний лист — и почувствовал, как внутри у него опустилось что-то, что он считал давно и прочно приколоченным: спокойствие.
