ПРЕДИСЛОВИЕ. ПИСЬМО КЧИТАТЕЛЮ
«Мороз на стекле каждый видит по-своему.» — из заметок автора, 1959
Я долго не решался написать эту книгу.
Двадцать лет — с того февраля, когда из Ивделя ушла на лыжах весёлая, молодая, живая группа, чтобы не вернуться, — я носил в себе эту историю. Я перебирал её куски, как перебирают камешки на берегу: тёплые, шершавые, непохожие друг на друга. Я читал протоколы, которые противоречили сами себе. Я смотрел на снимки, где девять человек смеются, ещё не зная, что их лица будут узнавать шесть десятилетий подряд. Я слушал шепот охотников-манси, которые знали эту гору задолго до того, как она попала в сводки, и называли её по-своему — Холатчахль. Гора Мёртвых.
И чем дольше я всматривался, тем яснее понимал: то, что случилось на склоне горы 1079, не объясняется ни одной из официальных версий. Ни лавиной. Ни инфразвуком. Ни испытаниями, о которых не принято говорить вслух. Не потому, что эти объяснения ложны — а потому, что они описывают тело события, но не его душу. А у события, как и у человека, есть душа. И душа эта — память.
Эта книга — не расследование. В ней нет ни одной новой улики и ни одной готовой разгадки. Всё, что я мог узнать, я узнал: из протоколов, из воспоминаний поисковиков, из радиоактивных пятен на одежде погибших, из тех немногих слов, которые успели оставить те, кто вернулся живым. Дальше начинается то, что я не могу назвать иначе, чем правдой сердца. Правдой, которую нельзя проверить прибором, но можно почувствовать, если долго стоять у костра в зимнюю ночь и слушать, как гора дышит.
Я не выдумал девятерых. Они были. Игорь, который вёл, — и который в последнюю ночь, по рассказам тех, кто искал, сидел у берёзы, обнимая её, как обнимают человека, потому что не мог оставить ту, которую любил. Зина, которая бежала обратно к палатке — за одеялом, за теплом, за чужой жизнью, — и упала в восьмистах метрах от цели. Юра и Георгий, которые лезли на кедр, обдирая руки в кровь, чтобы согреть товарищей. Люда, которая снимала последние тёплые дни на плёнку. Рустем, который делал всё правильно до самого конца — и не успел надеть второй валенок. Коля, который верил, что гору можно рассчитать, как чертёж. Саша, который сидел с трубкой, пока она не погасла. Семён, фронтовик, который не смотрел на перевал, потому что знал: то, что там смотрит, не нужно кормить своим взглядом.
Их судьба должна быть отдана тем, кто любил их и до сих пор не смирился. Им — эта книга. Не потому, что они ждут разгадки, — они ждут другого. Они ждут, чтобы о них помнили. Чтобы их имена произносили не шёпотом, с оглядкой, а вслух, с теплом, как произносят имена живых.
