Книга двадцать первая. Город без старого
Ново-Николаевск открылся из окна вагона шестнадцатого февраля, на четвёртые сутки пути.
Первым делом Морозов увидел мост.
Мост через Обь стоял в стороне от станции — стальной, на семи каменных быках, длиной в четыреста саженей, — и был он старше города: с него город и начался.
В восемьдесят девятом году сюда пришли строители моста, и на правом берегу, у слияния с Каменкой, встал посёлок в семьсот душ.
К шестнадцатому году в нём жило семьдесят тысяч.
Морозов сошёл на перрон и постоял, оглядываясь.
Он приехал в город, которого в его собственном веке не существовало под этим именем: там, где он вырос, это место называлось иначе и было мегаполисом в полтора миллиона.
Он знал это и не позволял себе думать об этом слишком долго.
Город встретил его иначе, чем Петербург и Москва.
Он был новый.
Не в том смысле, что чистый или благоустроенный: улицы стояли немощёные, и февральская дорога была лучше апрельской только потому, что мёрзлая.
А в том, что в нём не было старого.
Ни кремля, ни монастыря, ни рядов восемнадцатого века, ни улиц, которые помнят Екатерину. Всё, что стояло в Ново-Николаевске, было построено на памяти живущих: собор — двенадцать лет назад, реальное училище — восемь, торговый корпус — шесть.
И люди были такие же.
Морозов, проехавший в извозчике от вокзала до центра, услышал за двадцать минут четыре говора: вятский, полтавский, немецкий и, кажется, латышский.
Здесь всякий был приезжий.
Дорога от Москвы заняла четверо суток, и в этот раз Морозов ехал во втором классе — на прогонные, полагавшиеся при переводе.
Он проехал по той же линии, по которой ехал в мае четырнадцатого и в феврале пятнадцатого, и за три года заметил перемену.
Поезда шли хуже. Вагоны были грязнее. На станциях стало больше солдат — не эшелонами, а по одному и по двое: отпускники, выздоравливающие, отставшие от частей и просто едущие неизвестно куда.
И на всякой станции стояли очереди за кипятком, каких прежде не было.
В Челябинске он простоял четыре часа и в буфете услышал разговор, который записал вечером дословно.
Говорили двое: пожилой купеческого вида и молодой, в шинели.
— Долго ли ещё, — сказал пожилой.
— До весны, — сказал молодой.
— Замирятся?
— Не замирятся, — сказал молодой. — А только до весны.
Морозов записал и приписал сбоку: «Мнѣ до весны — семнадцать дней».
Устраивался он три дня.
Квартиру снял на Кузнецкой, во втором этаже деревянного дома, — две комнаты за двадцать два рубля, что было вдвое против московского и объяснялось просто: город рос быстрее, чем строился, и жилья не хватало.
