Я всегда знала, что не похожа на них.
Не внешне — тут как раз всё сходилось. Тёмные волосы, карие глаза, упрямая линия подбородка — я была вылитая мать. В детстве соседки говорили: «Ну вылитая Вера Петровна», и мама улыбалась, и я улыбалась, и всё было правильно. Только где-то глубоко, под кожей, жило другое знание. Тихим фоном. Как гул проводов в стене — его не слышишь, пока не приложишь ухо.
Мне было семь, когда я впервые поняла это. Мама мыла посуду, я стояла рядом с полотенцем, и вдруг — как вспышка: она не моя. Я не испугалась. Просто знала. Как знаешь, что небо синее. И я ничего не сказала. Стояла с полотенцем и думала: если я скажу — она заплачет. А я не хотела, чтобы она плакала.
Она всегда целовала меня в макушку перед сном. Даже когда я выросла, даже когда мне было двадцать пять и я приезжала на выходные. Целовала и говорила: «Спи, моя хорошая». И я думала: она целует меня так, будто боится, что я исчезну.
Пётр Ильич, мой отец, умер, когда мне было двадцать. Инфаркт. Мама позвонила мне в институт, и я приехала, он лежал в больнице, уже не дыша. Я держала его за руку и думала: он сейчас откроет глаза и скажет что-то важное. Что-то, что я должна знать. Но он не открыл.
Я никогда не спрашивала. Боялась, наверное, что если спрошу — разрушу что-то хрупкое. Или что мне ответят: «Мы не знаем». И придётся жить с этим «не знаем» дальше.
Сегодня гроза началась поздно. Милана уже спала, свернувшись калачиком в своей кровати с голубым одеялом — она у нас любит всё голубое, под цвет глаз. Александра сидела в наушниках на диване, уткнувшись в телефон. Максим мыл посуду. Обычный вечер. Семейный. Тёплый.
Я резала хлеб к чаю, когда в окне полыхнуло. Не просто молния — вспышка. Яркая, белая, беззвучная. И тут же — гром. Не раскат, а удар. Такой, что задребезжали стёкла.
— Ничего себе, — сказал Максим из кухни. — Прямо над домом.
Александра подняла голову:
— Мам, ты чего?
Я стояла с ножом в руке и смотрела в окно. Там, за стеклом, в темноте двора, что-то светилось. Маленький шар. Белый, с голубыми искрами по краям. Он висел в воздухе — ровно, спокойно, будто так и надо.
— Мира? — Максим вышел , вытирая руки полотенцем. — Ты чего застыла?
Я не ответила. Шар медленно плыл к окну. Я видела, как он приближается — и не могла отвести взгляд. В ушах появился шёпот. Не голос, не слова — просто шёпот. Тихий, зовущий. Как будто кто-то очень далёкий повторял моё имя.
— Мам! — Александра тоже встала. — Что это?
Максим шагнул ко мне, но я уже шла к окну. Сама не понимала, что делаю. Ноги двигались без меня. Рука потянулась к стеклу.
