В тот четверг дождь начался в половине пятого и вёл себя так, словно город задолжал ему денег.
Он барабанил по крышам, стекал по витринам, превращал тротуары в зеркала и с особенным усердием заливал перекрёстки, где водители, пешеходы и велосипедисты пытались доказать друг другу, что именно они имеют право двигаться первыми. Небо нависло над домами тяжёлой серой крышкой. Фонари зажглись раньше обычного, а ветер гонял по мостовой мокрые листья, рекламные листовки и одинокий красный шарф, который несколько раз обмотался вокруг водосточной трубы и наконец исчез в подворотне.
Мильхара шла, подняв воротник пальто, и старалась не думать о том, что забыла зонт.
Это было не самое страшное из случившегося за день, но именно оно раздражало сильнее всего.
Утром она опоздала на встречу, потому что решила сэкономить десять минут и пошла незнакомым переулком. В результате потратила двадцать пять, промокла до колен и обнаружила, что нужный адрес находится в здании, которое местные жители упорно называли то аптекой, то бывшей аптекой, то местом, где раньше продавали что-то совершенно другое. На самой встрече выяснилось, что собеседник перепутал дату. После этого Мильхара зашла в булочную, чтобы хотя бы купить тёплую булочку, но забыла кошелёк дома.
К вечеру ей хотелось только одного: добраться до своей комнаты, снять мокрую одежду, заварить чай и не принимать ни одного решения хотя бы до следующего утра.
Поэтому, когда улица впереди неожиданно разделилась на две, Мильхара остановилась.
Она хорошо знала этот район. Не настолько, чтобы перечислить номера домов по памяти, но достаточно, чтобы понимать: между булочной с зелёной вывеской и закрытой лавкой часовщика не могло быть ещё одного здания.
Там находилась узкая стена, испещрённая следами старых объявлений. Иногда на ней появлялись афиши, иногда кто-то рисовал углём неприличные усы на портрете очередного городского деятеля, но никаких дверей там никогда не было.
Теперь дверь была.
Она находилась в глубине узкого прохода, куда Мильхара не помнила, чтобы когда-либо сворачивала. За ней поднимался фасад старого дома — тёмного, высокого и настолько узкого, что два человека едва ли смогли бы разминуться у его входа. Верхние окна терялись в дождливой дымке. Камень вокруг окон потемнел от времени, а по стенам вились тонкие металлические полосы, напоминавшие корни дерева.
Над дверью висела небольшая табличка.
Мильхара прищурилась.
Надпись не была стёртой. Она выглядела так, будто её нанесли вчера, а затем много лет держали под дождём, солнцем, ветром и чужими взглядами.