Риелтор опоздала на двадцать минут, а когда наконец появилась, всё равно не захотела подниматься наверх первой.
— Второй этаж, налево, — сказала Ивана Блажкова и протянула связку ключей так, словно та могла укусить. — Вы же всё посмотрели на видео? Мне через полчаса нужно быть на Виноградах.
Алена Горжалкова взяла ключи. Они были тяжёлые, старые, на кожаном шнурке, потемневшем от чужих рук.
Дом стоял на тихой улочке в двух шагах от Нерудовой, там, где туристы уже не фотографируют, а местные ещё не успели сдать всё под апартаменты. Фасад цвета выцветшего абрикоса, лепные гирлянды над окнами, каменная голова над входом, то ли ангел, то ли обычный пражский мужик с отбитым носом. Где-то внизу, на спуске, прогремел двадцать второй трамвай, и стёкла в доме отозвались тонким звоном.
Улица была узкая, вымощенная гранитной брусчаткой, которую пражане называют «кошачьими головами», и машины ехали по ней медленно и неохотно. У булочной на углу пожилая продавщица в белом фартуке выставляла на тротуар корзину с рогаликами, и запах дрожжей и тмина мешался с влажным дыханием реки. Над крышами, невысоко, висел шпиль какого-то костёла. Туман ещё не разошёлся, и казалось, что город смотрит на них сквозь запотевшее стекло.
Алена остановилась и вдохнула. Это была не та Прага, которую она знала по работе: Ке Карлову, жёлтые лампы, кафельные стены. Это была открытка. Прага с её лучшей стороны, из тех, что присылают с поздравлением. И почему-то именно эта безупречная открыточность вызывала у неё смутную тревогу, как улыбка слишком любезного продавца.
— Мам, — сказал Матей и поправил лямку рюкзака. — Он смотрит.
— Дом? Окнами, конечно.
— Нет. Вот этим окном.
Он показал на одно из окон первого этажа, справа от входа. Занавеска там качнулась и замерла. Алена решила, что это сквозняк.
Алена посмотрела на окно. Белая вышитая занавеска висела неподвижно, за ней угадывался тёмный квадрат комнаты и ничего больше. Она подумала, что надо бы всё-таки постучать к соседям, представиться, но риелтор уже поглядывала на часы, а Матей стоял на тротуаре, не двигаясь, словно ждал, пока дом ответит.
Ей вообще многое приходилось решать, чтобы жить дальше. Двенадцать лет она вскрывала тела в Институте судебной медицины и привыкла, что у любого «странного» есть причина, просто её надо найти. Потом был развод, потом Томаш, который говорил «ради ребёнка» тем тоном, каким в суде говорят «ваша честь», потом тот день, когда она положила заявление на стол заведующего и поняла, что больше не хочет знать, как люди умирают. Ей хотелось узнать, как они живут. В квартире с высокими потолками, где по утрам светло. Где у сына будет своя комната.