Она никогда не верила в загробную жизнь.
Это казалось ей смешным — придумывать утешение для тех, кто боится темноты. Ласир Хал, биоинженер Старшего порядка, женщина, чьи руки переписывали геном и останавливали старение, привыкла оперировать фактами. А факты говорили: сознание — это электрические импульсы в коре головного мозга. Прекращается активность — исчезает и «я». Нет души. Нет продолжения. Только тишина. Только пустота. Только покой, который не ощущается как покой, потому что некому ощущать.
Она ошибалась.
Пустота оказалась совсем не пустой.
Первое, что осознала Ласир после того, как давление рождающейся звезды сжало её тело в точку размером с атом, — это холод. Не тот холод, когда мёрзнут пальцы или стынет дыхание. Другой. Глубинный. Костный. Холод, который не снаружи — внутри. Будто кто-то вынул из неё всё тепло, которым она успела напитаться за тридцать семь лет жизни, и заменил его на пустоту.
Второе — запах. Озон. Пыль. И что-то ещё, чего она не могла опознать, но что заставляло ноздри раздуваться, а мозг — лихорадочно перебирать картотеку воспоминаний. Пахло так, как пахнет в лаборатории после мощного разряда — когда воздух ионизирован, а волосы встают дыбом. Но здесь не было лаборатории. Не было волос. Не было тела.
Третье — звук.
Шаги.
Множество шагов — шаркающих, неспешных, усталых. Шаги людей, которые идут долго и не помнят, зачем начали. Шаги тех, кто смирился.
Ласир открыла глаза.
Она не помнила, как закрывала их. Не помнила момента смерти. Только вспышку — белую, ослепительную, такую яркую, что даже сквозь веки выжгло сетчатку. А потом — пустота. А потом — этот холод, этот запах, эти шаги.
Она лежала на камне.
Сером. Холодном. Шершавом, как наждачная бумага. Камень тянулся во все стороны — плоская, бесконечная дорога, теряющаяся в тумане. Туман был везде: серый, липкий, он стелился по земле, поднимался до колен, до пояса, до груди. Он не мешал дышать, но хотелось кашлять — просто потому, что он был, потому, что он заполнял собой всё пространство, не оставляя места для чистого воздуха.
Ласир села.
Тело слушалось — не совсем то, к которому она привыкла. Другое. Легче. Будто она сбросила не одежду, а саму плоть — всю лишнюю, тяжёлую, земную. Она посмотрела на свои руки. Те же пальцы — длинные, с аккуратно остриженными ногтями. Те же шрамы — на левом запястье, от неудачного эксперимента в юности, когда скальпель соскользнул. Те же родинки — на тыльной стороне ладони, три точки, похожие на созвездие Ориона.
