повесть
ГЛАВА ПЕРВАЯ. СТАНЦИЯ
Ручную телефонную станцию в Ошме закрывали в четверг, потому что в пятницу было некогда.
Зоя Аркадьевна Журавлёва проработала на ней сорок семь лет и могла бы рассказать, чем пахнет коммутаторная — лаком, карболкой и чуть-чуть грозой, потому что перед грозой медь в гнёздах начинала едва слышно пощёлкивать, как косточками в стакане. Но рассказывать было некому: последнюю смену она сидела одна.
Когда-то станция соединяла четыреста двенадцать абонентов: фанерный комбинат «Красный профиль», райпотребсоюз, больницу, школу, милицию, пожарку и триста с лишним квартир, где стояли аппараты тяжёлые, как гири, — с таким диском, что ребёнок, случалось, набирал номер двумя руками и языком от усердия.
Теперь гнёзда стояли пустые. Сто маленьких вокзалов, откуда все уехали.
Зоя Аркадьевна не была сентиментальной женщиной. Сентиментальность — роскошь, а у неё всю жизнь была работа: услышать, понять, соединить, не соединять лишнего. Она знала триста голосов по дыханию. Серьёзно — по дыханию, ещё до того, как человек скажет «алло». У страха дыхание короткое и сверху. У горя — длинное и как будто из погреба. У влюблённости — быстрое, смешливое, человек дышит и уже улыбается. Первой в посёлке она узнавала обо всём: кто ночевал плохо, кто решился, кто прощается.
В четыре часа дня пришёл Слава из района, вёл себя, как врач у постели неопасного больного, — бодро и на цыпочках. Сказал: линия ещё повисит месяц, «контрольный провод», пожарные требования, а вообще — поздравляем с выходом на пенсию, вот грамота, там внизу печати.
— А станция? — спросила Зоя Аркадьевна.
— А станция — музей. Уже согласовали. Всё, как есть, оставим, и шнуры, и лампочки.
Она кивнула. Ей уже слышалось, как через десять лет экскурсовод будет говорить детям: «а вот так соединяли вызовы», и дети будут тыкать пальцами в гнёзда, как в кости динозавра. Ну и ладно. Динозавр у неё был хороший. Он сорок семь лет умел слушать.
В последний вечер она, не торопясь, как перед дальней дорогой протирают посуду, прошлась салфеткой по полю, по каждому гнезду. В гнезде двадцать три — на станционном языке «два-три» — когда-то жил Скворцовых Колька, утонувший в восемьдесят восьмом. В гнезде семнадцать — Тамара, уехавшая то ли в Свердловск, то ли в счастье. Зоя Аркадьевна знала всех, кто жил в этих гнёздах, включая тех, кто умер, включая тех, кого уже никто, кроме неё, не помнил живым.
В половине шестого позвонили. Не по инструкции, не с проверки — просто позвонили на станцию, по медному проводу, из телефона-будки у больницы, которую тоже собирались сносить. Баба Нюра Кулакова, восемьдесят один год, набрала «ноль».
