ГЛАВА 1. СЕСТРА
Настасья умирала к Полнолунию. Так сказал лекарь — старый, седой, с руками, пахнущими валерианой. Он сказал это не жестоко — устало. Как говорят то, что говорят каждый месяц.
Марья держала сестру за руку. Рука была тонкая — как у птицы. Настасья дышала редко и тихо, как если бы уже примеривалась не дышать.
— Не уходи, — сказала Марья.
— Не ухожу. Просто сплю.
Она не спала. Она умирала — от лихорадки, которая пришла с болот и не уходила ни от отваров, ни от молитв, ни от мокрых тряпок на лбу. Настасья умирала, а Марья сидела рядом и не знала, что делать.
В бабушкиной книге — толстой, кожаной, с закладкой из высушенной травы — была страница, помеченная ногтем. Марья нашла её ночью, когда Настасья уснула (или притворилась).
«В Кощеевом царстве не умирают».
Семь слов. Ниже — примечание, почерком бабушки, мелким: «Тридевять земель — это не метафора. Это срок. Иди».
Марья закрыла книгу. Открыла. Прочла ещё раз.
Она сидела у постели сестры и смотрела на неё — на бледное лицо, на сухие губы, на руки, которые лежали поверх одеяла, как две белые птицы. Настасья была младше на семь лет. Всю жизнь Марья была старшей. Всю жизнь — решала. Что есть, куда идти, как жить. Теперь — решала: как не дать ей умереть.
За окном — ночь. Свет от свечи падал на страницу. Буквы бабушкиного почерка — крупные, с наклоном, как у человека, который писал для себя, не для типографии. «Тридевять земель — это не метафора. Это срок». Марья знала: бабушка не писала пустого.
Настасья пошевелилась. Губы шевельнулись — беззвучно. Марья наклонилась.
— Что?
— Не уходи.
— Я не ухожу.
Это была ложь. Она собиралась уйти. Но не сейчас. Сейчас она сидела и держала сестру за руку. Руку — тонкую, как у птицы. Как у птицы, которая не летит.
К Полнолунию оставалось двенадцать дней.
Она собрала котомку: хлеб, соль, нож, огниво. Оставила сестре всё тёплое. Поцеловала в лоб — горячий, сухой. Настасья не проснулась.
Марья вышла из дома до рассвета. Дверь закрыла тихо — как закрывают дверь, за которой спит человек, который может не проснуться.
ГЛАВА 2. ДОРОГА
Тридевять земель — это не метафора. Это срок.
Марья шла двенадцать дней. Через поля, через леса, через реку (переправилась на плоту, платила солью). Через деревню, где все спали с открытыми глазами. Через лес, где не пели птицы. Через мост, за которым начиналась осень, хотя до этого было лето.
На тринадцатый день она пришла к избушке.
Избушка стояла на курьих ножках — не на двух, на четырёх, как стол. Не поворачивалась. Просто стояла — старая, серая, с окном, в котором горел свет.
